Апрель 15th, 2006 | 12:00 дп

Ростропович – о творчестве, друзьях и о себе

  • Натаван ФАИГ ГЫЗЫ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Получив азербайджанский паспорт, великий музыкант сказал: «Вам никогда не понять, как я обожаю Россию, но в Азербайджане я вновь обрел Родину»
В прошлом номере нашей газеты мы опубликовали материал о Международном фестивале, посвященном 100-летию Дмитрия Шостаковича, которым открылся Год России в Азербайджане. Дирижировал Государственным академическим симфоническим оркестром России выдающийся бакинец, всемирно известный виолончелист Мстислав Ростропович. Сегодня мы предлагаем вниманию читателей интервью Маэстро, в котором он рассказал об этом замечательном музыкальном проекте и о многом другом, что наверняка не оставит равнодушными читателей «АК». Потому что память Мстислава Леопольдовича – это неисчерпаемый кладезь ярких событий и галерея незабываемых образов.

– Мстислав Леопольдович, удовлетворены ли вы ходом нынешнего фестиваля?


– До приезда в Баку я продирижировал двумя концертами из произведений Шостаковича в Лондоне, потом с Лондонским оркестром и с этой же программой мы концертировали в Болонье. И вот первый фестиваль, который я дирижирую, – серьезный, большой, обстоятельный, – он проходит в моем любимом городе Баку. Не без удовольствия скажу, что Баку обожал и Дмитрий Дмитриевич, гордился своими азербайджанскими учениками. Я об этом хорошо знаю, мы с ним даже встречались здесь, поэтому выбор места проведения фестиваля более чем обоснован. Понимаете, этот фестиваль сформирован на программах, которые Шостакович сам написал своей рукой, – вы видели эту программку? Это он как завещание мне оставил.


– Страницы вашей жизни вместили и целую россыпь имен азербайджанских – от Узеирбека Гаджибекова до Сабины Ракчеевой, которую вы порекомендовали послать на учебу в Джульярд-скул…


– Я с удовольствием вспоминаю об этом. Мне было восемь-девять лет, когда отец познакомил меня с Узеиром Гаджибековым. Помню номер в гостинице «Москва». Он приехал на первую декаду азербайджанского искусства в Москве. Отец так и сказал мне: я хочу тебя познакомить с замечательным моим другом. И мы пошли к нему в гостиницу – она была, в общем-то, так себе, как я сейчас понимаю, а тогда – самая знаменитая гостиница! Узеирбек сидел с орденом Ленина на пиджаке – это был первый в моей жизни орден Ленина, увиденный так близко.


– А о чем говорили – вы не помните?


– Нет, что вы! Я так был прикован к ордену!


– Музыка и политика. Насколько первая способна влиять на ситуацию в мире, взаимоотношения народов? Зубин Мета как-то организовал концерт, в котором в одном отделении играл оркестр израильской филармонии, а во втором – арабский оркестр. При этом в зале сидели только дети – еврейские и арабские. При всей наивности этого подхода…


– Знаете, я не имею абсолютно твердого ответа на этот вопрос. Я колеблюсь – о конкретном позитиве здесь говорить вряд ли приходится. Это, скорее, мечта художника – видеть мир в гармонии и согласии. Политики же придерживаются зачастую иных взглядов. И потом – музыка влияет положительно на человека, если он способен ее воспринять. К сожалению, часто бывает так, что политические деятели не обладают большой общей культурой, это я встречал много раз. И в Советском Союзе встречал – например, такой человек, как Брежнев, ему музыка была нипочем.


– Он любил цирк и спорт.


– Точно. Но бывают и исключения. Мой большой друг, отец нынешнего президента Азербайджана Гейдар Алиев, – вот кто знал цену искусству, разбирался во всех его сферах! Он по-настоящему любил музыку – и в этом смысле вам здорово повезло, я считаю. Это был человек масштабных знаний и при этом политик мирового уровня. Сегодня я с большой теплотой вспоминаю наши с ним встречи. Знаете, он действительно вернул мне родину. Отвечая на ваш вопрос относительно влияния музыки… Я думаю, политика сейчас – она не зависит ни от чего. На нее очень трудно влиять, потому что именно политические деятели договариваются о том, как строить взаимоотношения – будет ли это скандал, конфликт с кем-то или это будет дружба. Это вопрос договоренностей, где нет места какому-то влиянию. И в эти сферы музыке не просочиться.


– Грустно все это.


– Да, но что поделаешь… Другое дело, что надо бы музыкой обогащать духовно людей, которые к этому стремятся – к настоящей музыке. Возьмите хоть мусульман, хоть католиков, хоть индусов, если зазвучит месса Баха, равнодушных к ней не окажется. А политики… Даже если какой-то крупный политик и любит музыку, у него не бывает времени пойти на концерт, отдаться этим переживаниям и потом пересмотреть что-то в себе. Я реально смотрю на вещи, поэтому в этом смысле настроен пессимистически.


– Не помню, где прочла о том, что в вашем паспорте в графе «национальность» значится прочерк. Вы не хотите никому и ничему принадлежать… Значит ли это, что вы пришелец?..


– Позвольте, где вы это вычитали? Про меня много чего пишут – не надо всему верить. Я почему не принял обратно советского гражданства? Когда меня «возвращали», это было еще при Горбачеве, СССР еще целый стоял. Так вот, когда мне его предложили, этот паспорт, я его не взял, потому что слишком многого натерпелся. И с тех пор вот живу, и живу с удовольствием. Поделюсь с вами одной новостью, которая меня страшно порадовала: мне вчера президент Азербайджана Ильхам Алиев вручил азербайджанский паспорт.


– Я вас поздравляю, Мстислав Леопольдович. И нас всех тоже. Это действительно здорово!


– Я безумно рад своему возвращению в Азербайджан, какое счастье, что этому посодействовал незабвенный Гейдар Алиев! Какое счастье, что состоялась тогда наша встреча и я, можно сказать, обрел – во второй раз – Родину! Я вам скажу откровенно, был у меня период, когда я не чувствовал здесь у вас себя хорошо, был такой период. Все изменилось тогда, когда Гейдар Алиев занял высший пост государства. Никогда не забыть мне наших с ним встреч, разговоров. Он говорил мне и Гале некоторые, я бы сказал, интимные детали тогдашних политических игр, иногда проговаривался о том, как к нам относились власти, – он же был во властях, когда нас выгнали в 74-м году. Поэтому он хорошо знал, что там происходило. А происходило много чего интересного!


– Расскажите немного об этом.


– Ой, это долго. Ну ладно, приведу один лишь эпизод той бесконечной череды мытарств… Я хотел записать (и записал) «Пиковую даму» в Париже. Собрал замечательный состав – изумительные вокалисты, конечно, Вишневская была, потрясающий « Оркестр де Пари». Я заключил контракт на запись с немецкой «Дойче граммофон» – одной из лучших огромных записывающих фирм, имеющей везде филиалы – в Париже, Лондоне, Нью-Йорке… Так вот, оставалось лишь выбрать хор, а мне хотелось, чтоб хор был более или менее со славянской основой, и я остановился на болгарском – знал, что здорово поют. Контракт был заключен, и вдруг за три дня начинается такая паника в Париже! Мне звонят отовсюду, из разных городов представители «Дойче граммофона»: вы знаете, болгарский хор не приезжает – и это за три дня до записи! Это был срыв – я и сейчас без ужаса не могу вспомнить то мое состояние. Запись отменить нельзя – это и оркестр, и аренда зала, и аппаратура, и еще много-много чего. Нужно было искать какой-то выход, мне сказали, что есть какой-то русский хор, который поет в церкви. Я его прослушал, конечно, это было совсем не то, что надо бы было, и придумал так: возьму из хора несколько человек, а аппаратура акустически сделает так, чтоб было впечатление настоящего хора. Взяли еще какой-то ансамбль, чтоб выйти из положения, ну, в общем, записали.


Потом, через много лет после этой записи, когда я приехал в Россию, то обнаружил опубликованные некоторые документы ЦК партии, среди которых один прелюбопытнейший – письмо Андропова, хозяина КГБ, в Политбюро. В письме сказано: «…по нашим каналам нам стало известно, что Ростропович собирается в Париже записать оперу Чайковского «Пиковая дама» и для этой цели пригласил хор из Болгарии. По нашим каналам мы могли бы попросить болгар, чтобы они отказались от этой записи. Я спрашиваю мнение Политбюро на этот счет». И вот на это его письмо пришел ответ за подписью Брежнева: «Согласен». И за сим – подписи всех членов Политбюро.


– Все остальные вопросы, кроме вашей «Пиковой дамы», они тогда уже в стране «решили»…


– …А сколько их было, этих срывов или их попыток! Вот почему я не взял паспорт обратно – теперь вы меня понимаете? Но вам никогда не понять, как я обожаю Россию, обожаю свою страну! Потому что те, кто меня учил здесь, – таких людей я больше не нашел за всю свою жизнь! Это был Шостакович, это был Прокофьев, медики знаменитые, ученые, такие, как Капица… Это был золотой век в искусстве, науке… И поэтому, когда нас прогнали как собак отсюда…


– Мстислав муаллим – позвольте мне это обращение, – мне не раз доводилось слышать: «Я что тебе – Ростропович, чтобы знать, что буду делать завтра?» Жить в таком ритме, точно знать, что завтра – Рим, потом Мадрид, потом Токио… А как уживаются в одном человеке свобода и необходимость, вольный режим художника и самодисциплина, ставшая притчей во языцех?


– Солнышко мое, это связано с моей профессией. Я получаю такое удовольствие от того, что я в музыке нахожусь, что не хочу выходить из нее, хочу репетировать и днем и ночью…


– Но ведь музыканты любят поспать…


– Наверное, мне музыка доставляет большее удовольствие, чем тем, о которых вы говорите. И потом, музыка для меня это не только непосредственный процесс работы. Это и встречи с гениальными людьми, дружба с ними. Если бы я не был музыкантом, я бы не встретился ни с Пикассо, ни с Шагалом, ни с Сальвадором Дали, ни с великим русским авиатором Игорем Сикорским. Хочу вам рассказать об этой встрече. А было дело так. Мне в Америке дали первый титул доктора Хонориз Кауза – почетный доктор академии (у меня их сегодня 52, этих титулов). Так вот – первую академию мне присудили в Америке, в университете Хартворд (не надо путать с Гарвардом). Это примерно в трех часах езды на машине от Нью-Йорка. И когда я там получил доктора, ко мне подошел один русский и сказал, что вот я поеду сейчас домой в Нью-Йорк и что его 94-летний отец мечтал бы, если бы я смог к нему заехать по дороге – он живет между Хартвордом и Нью-Йорком. Я сказал – конечно, заеду. И вот меня встречает хозяин дома – с бородой, какую-то даже форму надел парадную. Им оказался Игорь Сикорский, который мне рассказал о своей жизни. О том, как построил первый самолет России и как в 1914 году поднимал его в воздух на Ходынском поле. Самолет этот он назвал «Илья Муромец». У него дома я увидел огромное количество икон. Я спросил у него: «Игорь, а вы верующий?» – «О, еще как глубоко!» – ответил он.


– Я думала, что Сикорский изобрел вертолет…


– Это официальная версия – у него действительно была фабрика вертолетов. Но он же изобрел и первый русский самолет. Так вот, когда он построил первый самолет в России и должен был его поднять, у него неожиданно появилось видение: стоит дерево, а вокруг него падает, кружась, осенний лист. Представляете? Я, говорит, иду – видение не пропадает. Я уже подошел к самолету, а лист все кружится, падая… Он настолько был поражен «увиденным», что не полетел. Это был скандал! Он вернулся домой, переделал хвостовое оперение своего самолета и через некоторое время полетел и благополучно приземлился. Но спустя время, когда он построил фабрику вертолетов, собрав самых талантливых авиаторов и конструкторов, он им дал чертеж своего первого самолета и попросил проанализировать модель – можно на этом самолете подняться в воздух или нет. Они, изучив машину, сказали: подняться можно, но приземлиться – никогда. «После этого, – сказал он мне, – я верю в Господа Бога»!


– «Ищите причину гениальности в несчастливом детстве» – насколько это утверждение Чаплина соотносимо с вами?


– Он прав лишь отчасти – я вообще против такого рода обобщений, против аксиом. Все на свете имеет исключения. У меня, например, я считаю, было счастливое детство. Позволю себе поправить моего друга Чарли…


– Что же, и Чаплин – друг?


– Друг. Он на своей биографии мне написал после посещения моего концерта: «Ростроповичу в минуты, самые счастливые в жизни, когда ты ничего не можешь придумать лучше того, чтобы сказать СПАСИБО. Чарли Чаплин».


– Все мы помним, как вы плакали во время посещения кладбища жертв 20 января, глядя на чудовищные по своей жестокости ходжалинские кадры. Вы ездили на встречу с детьми Беслана, навещали наши палаточные городки беженцев. А что тянет благополучного и обласканного миром маэстро к жизненной драме в ее наиболее пронзительных проявлениях?


– Очень хочется помочь страждущим, тем, с кем судьба обошлась столь сурово. Особенно детям. Я сейчас значительно расширил свою благотворительную деятельность. С радостью хочу рассказать вам о том, что недавно познакомился с одним своим большим поклонником, который оказался… изобретателем вакцины против краснухи. Живет он в Филадельфии. А вакцина эта в России вообще не выпускается. И когда мой директор фонда в Вашингтоне позвонил ему, чтобы договориться о встрече, тот мгновенно отозвался. Пришел в кабинет: «Я, – говорит, – ни одного его концерта в Филадельфии не пропустил! Я буду очень счастлив, если он ко мне приедет». Я приехал. Не буду говорить, как он отозвался по поводу моей исполнительской деятельности – объяснялся в любви так, как мало кому объясняются. Я попросил его доставить эту вакцину в Россию по сходной цене, он, оборвав меня, сказал: «Я все для тебя сделаю. Знаешь, я больше всего люблю слушать, как ты играешь Баха». На что я ответил: «Вот если ты дашь вакцину для детей России, я обещаю прийти к тебе домой и сыграть Баха в твоей спальне и уборной». Так вот пообещал – ну, конечно, мы перед этим выпили… (Смеется.)


– Вы сдержали свое обещание?


– Сдержал. Он тотчас подписал письмо. Оба были счастливы.


– Как выстроить свою жизнь, чтобы выйти из нее с наименьшими потерями, минимальным числом ран? Вы не можете не знать об этом.


– Я знаю – как, буду говорить простые вещи. Не надо считать раны – вот в чем дело. И еще одному хочу вас научить – спасает от всего: умейте прощать. Вот у меня нет ни одного врага – я всех простил!


– Я слышала, когда вас представили Хуану Карлосу Бурбону в Большом театре и вы обратились к нему «ваше величество», тот воскликнул: «Ты что, с ума сошел, называй меня просто Хуаном». Как вам удается стать родным – не высокая ведь штриховая техника смычка в этом повинна!


– Милая моя, они любят потому, что их всех люблю я. Они просто отвечают взаимностью – вот и все!


– А бесцеремонный вопрос вам можно задать?


– Да сколько угодно!


– Артисты, как правило, люди любвеобильные и полигамные. Вы и в этом являете исключение, ваше имя сочетается с единственной женщиной – Галиной Вишневской. Что это – удачная мужская конспирация или вы и вправду убеждены, что муза жизни бывает одна? Отвечать вовсе не обязательно…


– Почему же, отвечу. Дело в том, что вся наша жизнь зависит от того, кого вы в жизни встретите. Это самое главное, поверьте. Наука уже доказала, что влюбленность, любовь – все это наши фантазии. На самом деле мы ищем женщину, генетически способную в нашем соединении дать нам лучшее потомство, – вот как!


– Женщины, как известно, способны ревновать к инструменту, и дилемма «я или она!» (скрипка, виолончель) стоит порой нешуточно. Случались даже акты вандализма – как не вспомнить Паганини с многочисленными покушениями на его инструмент. Были ли у вас в жизни проблемы такого рода?


– Знаете – я не столкнулся с подобным, считайте, что мне повезло. Возможно, потому что Вишневская была привязана ко мне «из музыки» – я ей 35 лет аккомпанировал на рояле. На всех ее концертах. Поэтому подобные глупости, слава Богу, ей в голову не приходили. А я и в самом деле неплохой пианист, консерваторию в свое время кончал Вторым концертом Рахманинова для фортепиано с оркестром.


– Мстислав Леопольдович, в каком-то иностранном журнале я прочла о том, что «Азербайджан – это родина Низами, Ростроповича и Фирангиз Ализаде». Вас устраивают соседи по этому списку?


– Еще бы! О Низами не мне судить, а вот Фирангиз я очень люблю! Как раз в декабре состоялся Восьмой международный конкурс виолончелистов моего имени в Париже, и она по моей просьбе написала замечательное произведение. Скажу, что я для этого своего конкурса начиная с первого набирал самых великих композиторов современности, так что она попала в эту великолепную плеяду. Плеяду, в которой ей не стыдно находиться. Я говорил и буду говорить: Фирангиз Ализаде – исключительно талантливый композитор, которому сегодня удается абсолютно все, и в смысле жанра, и в смысле охвата!


– «Катаклизм в искусстве», «космический циклон», «человек с бешеным мотором внутри» – так отзывается о вас мировая пресса. Эпитеты эти соответствуют вашему ощущению себя?


– Абсолютно нет. Да ну их, эти эпитеты! Ну какой я катаклизм, я просто – человек. Но, скажу вам на ушко, я надеюсь, что я все-таки хороший человек. И нет в мире никого, кого бы я обидел.


– «Полководец оркестровых сил» – так называют дирижера. Понятно, что стезя эта предполагает помимо всего прочего и наличие недюжинных лидерских способностей. А вы смогли бы возглавить страну и если да, то с чего бы начали?


– Нет, я бы не взялся, потому что я слишком многих люблю. У человека, возглавляющего страну, должна быть ясная концепция: вот с этим мы дружим (я имею в виду страну), а с этим – нет. Причем предпочтения и пристрастия эти меняются очень быстро и нужно уметь во всем этом ловко ориентироваться. Я безумно рад встрече Путина с Ильхамом Алиевым – счастливее меня, наверное, человека не было в эти дни, Дни России в Азербайджане. Россия – страна, где я получил образование, страна, с которой у меня так много связано, сегодня гостит у меня на родине в Баку! Я в таком находился восторге, когда услышал великолепную речь Ильхама Алиева на встрече – это для меня было большим праздником!


– Леопольд и Вольфганг Моцарты, Леопольд и Мстислав Ростроповичи – выходит, Леопольды умеют одаривать человечество гениями?


(Смеется.) Клянусь вам, ни разу не задумывался об этом! Вы уж очень далеко зашли, моя милочка, и просто потеряли чувство притяжения к земле… В любом случае приятная аналогия – спасибо за нее. Теперь я действительно вижу, что меня здесь любят.


– Говорят, старость – это замыливание восприятия и неумение отозваться на свежий анекдот…

– (Перебивая.) Что значит «не умею отозваться»? Вы расскажите – увидите! Да я сам их изобретаю, эти анекдоты! А старость, это когда перестаешь не только смеяться, но и плакать. А у меня часто льются слезы на концертах… Люблю людей, люблю общаться, что уж говорить о земляках! Ужасно был рад этой встрече – неужели вы этого не почувствовали?