Май 15th, 2006 | 12:00 дп

Ты помнишь, командир?

  • Али ГУСЕЙНОВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Нас, пятерых мальчишек из дома на Большой Бронной, взяли в армию в один день – в июне 42-го. Вернулся я один в сентябре 45-го. Четыре мамы моих дружков каждый вечер сидели на скамеечке у подъезда и ждали. Ждали Чуда. Я терпеливо слонялся вперед и назад, пока последняя мама не уходила домой. Как-то стыдно было, что остался жив.

…Умирал мой бывший командир взвода. Уходил из жизни тихо, давно зная, что обречен. Я глядел на знакомые черты, на впалые щеки, заострившийся подбородок, полуоткрытые глаза, и хотелось приободрить его, сказать что-нибудь успокаивающее. Не получилось. А он вдруг, через силу улыбнувшись, тихо и внятно произнес:


– Да, брат, хреново. Но ничего, мы ведь и так по лотерейному выигрышу жили…


Раньше частенько повторял мой командир эти слова в застолье, а то и так, когда житейская невзгода нагрянет.


Уходил из жизни мой командир. Был он лет на шесть-семь старше меня. В сорок втором это была большая разница. Ведь мы тогда своего комполка, тридцатилетнего майора, величали почтительно – батей. Со временем разница в летах стерлась. И теперь взводный был уже не Дмитрием Дмитриевичем, а просто Дмитрием. Димой…


Жили мы с лейтенантом в одном городе, встречались не так чтобы часто, но в День Победы – непременно.


…Где это было? На Днепре. Ты помнишь, командир, как переправлялись мы на островок какой-то безымянный с заданием корректировать огонь минометов? Лил нудный осенний дождь. Мокрым было все. Но меня, хилого, не брала никакая хворь (грешным делом думалось: отлежаться бы в тепле пару дней в медсанбате).


Влезли в утлую лодку – был с нами радист, только не наш, аккуратнейший сержант Шарый, из другого дивизиона. Немец обстреливал переправу. Методически посылал снаряд за снарядом. Переправились. Окопчик вырыл неглубокий. Песчаник там – в землю как следует не влезешь. Стали обустраиваться. Пехота рядом, в основном «цивильные» – так мы новобранцев, не успевших еще обмундироваться, тогда звали. Ну, вроде бы все в порядке. Стали развертываться, и оказалось, радист сплоховал, когда переправлялись: замочил, недотепа, батарейки питания. Что делать? Послать на тот берег? Нет, лейтенант, ты перестал ему доверять. Ты посмотрел на меня. И я все понял. Пошел к переправе. А что там творилось! Вдоль берега носился с пистолетом какой-то капитан, как сейчас помню, в пенсне, придирчиво осматривал раненых и никого на ту сторону не пускал. Я попытался объяснить, что к чему. Он и слушать не хотел.


– Пристрелю, – кричит, – дезертир! Назад! Скоро штурм!


Наступление? А какая же корректировка без рации? Нет, думаю, переправлюсь во что бы то ни стало! Пошел вдоль берега. А немцы огонь усилили, шлепают один снаряд за другим. Смотрю – плотик, три бревна, сверху плащ-палатка с сеном. Оттащил подальше, с расчетом на течение (а Днепр быстр в этом месте), плюхнулся животом и поплыл. Капитан заметил – и давай палить в меня. Да, видно, стрелок был никудышный, не попал. Переправился кое-как. Нашел своих, взял батарейки.


Пергаментом мне их обернули. Ну а дальше с превеликим трудом обратно, нашел тебя, командир. Связались с КП дивизиона. Через некоторое время дали огонь. Да какой! С визгом летели над головой снаряды и мины. Раз пять поднималась пехота. Но преодолеть мелководье не могли и снова откатывались назад. Потом все стихло. Видать, не получился штурм. Берег вражеский – круче нельзя, я с первого раза понял, что орешек этот разгрызть нелегко будет. Вообще на войне отчего-то у врага всегда берег оказывался круче нашего. Так казалось. А вскоре – отбой. Дали нам команду возвращаться.


Обидно было. А впрочем, какие обиды на фронте: живые остались – и хорошо. Через много лет, читая мемуары военачальников, мы с тобой узнали, что переправа эта была ложной, отвлекающей.


А еще, помнишь, у дороги стояла бабка, неистово молилась и крестилась, что-то шептала своими бесцветными губами. Мы подошли.


– Что ты, бабуля? – спросил ее ты.


– Да вона, окаянная, – сказала старуха, – слава тебе, Господи, не убила, не покалечила, проклятая, никого.


И мы увидели неразорвавшийся снаряд… огородили его, на всякий случай… Пошли дальше. Бабка эта отчего-то часто вставала у нас перед глазами.


И такая осталась в памяти встреча. Запомнилась она потому, что и дом, и хозяин как-то не вписывались во все окружающее. Выжженная земля, расстрелянные деревни, черное небо, горький воздух, застревающий в горле. И вдруг у пролеска целехонький дом – справный, нарядный. И что больше всего удивило солдат – павлин! Ходил он по двору важный, переливаясь радугой перьев, как будто с другой планеты свалился. А потом подошел хозяин – молодцеватый, сытый.


– А как птицу-то сохранил? – спросили солдаты.


– А она у меня держит нейтралитет, – ответил хозяин.


– Сам-то тоже нейтральный, что ли? – поинтересовался лейтенант, – кругом – такое, а у тебя как в раю!


– Правильно кумекаешь, братка, негрешному завсегда дорога в рай.


– У, шкура! – подвели черту той беседе солдаты и пошли вперед.


Оно бы, конечно, разобраться тогда с этим «негрешным». Да не солдатское это дело.


А помнишь, сколько мы вырыли всяких окопов за войну? И КП, и НП, и просто себе окопчик – землекопы мы были отменные. Перерыли, наверное, пол-Украины, Белоруссии, Польши. Командир ты был строгий:


– В полный рост!


– Бруствер, чтобы был обязательно бруствер.


– Хоть умрите, а перекрытия сделайте…


Ох, и честили мы тебя за глаза! А теперь, через десятилетия, я думаю – берег ты нас…


…Как-то мы говорили с тобой о страхе. Был ли он, страх?


Конечно – но столько убитых кругом, что притуплялось само предчувствие опасности, риска.


Могилы братские не пугали. Неосознанная до конца смелость – откуда она? Чувство долга, солдатского товарищества – вот, пожалуй, что преобладало. И, конечно, лютая ненависть к врагу. Она была сильнее смерти. А еще я заметил: те, кто был старше по возрасту, берегли себя больше, нет, не то чтобы берегли, а осторожнее нас были. И это закономерно – у многих семьи, дети, жизненный опыт.


А это разве забудешь, командир? Три дня торчали на передке, корректируя огонь наших батарей. Прислали смену, и мы поплелись на свой КП. Усталые донельзя, грязные (все три дня лил дождь), с тупым безразличием, не прячась от разрывов снарядов. Из-за поворота балки прямо на нас вышло воинское подразделение. Да какое! Впереди знаменосцы. Солдаты и офицеры прямо как на параде – во всем новеньком.


– Кто такие? – Перед нами стоял эдакий весь из себя форсистый подполковник. – На кого вы похожи?!


Твой доклад явно не понравился.


– Как стоите!? А ну марш наверх! Какой пример для моих солдат! Вот, гляньте на этих орлов! Мы с такими до Берлина дойдем!


…Через день наступление. Мы встретились с этим полком. Лежали эти аккуратные солдаты перед высоткой. Видно, под прицельный огонь попали. Их строптивого командира почему-то не было среди убитых. Боже! А ведь взяли-то хуторок небольшой…


А впрочем, в нашей смелости было что-то и залихватское, мальчишеское. Может быть, поэтому и вернулось нас так мало…


А однажды… Помнишь, командир? Ночь была кромешная. Где-то в полукилометре – передний край. Справа светлее – там горела деревня. Нам с тобой приказ: выйти к пехоте и обеспечить утром корректировку огня. Нагрузил я на себя пару катушек связи, ты перекинул через плечо телефон. Идем, скрипит катушка, разматывая провод. Чем дальше, тем легче тащить этот груз. Шли – топали, но… стоп. Пора менять катушку. А где же пехота?


– Наверное, передок дальше, – сказал ты, – вечно полковая разведка напутает.


Шагаем дальше. И хотя бы стреляли впереди или там немец ракеты или фонари запустил. Нет. Тишина. Это бывало на войне, особенно перед заварухой. А тут и вторая катушка кончается. А устали, ноги не несут.


– Что будем делать, товарищ лейтенант? – спрашиваю.


– А ну к черту все – давай ночлег искать.


Тут и уперлись в копну. Такую пахучую, мягкую, теплую. Влезли в нее, в самую середку. Прозуммерил – связь есть.


– Где вы? – спрашивают на КП.


– Не знаю, – говорю, – две катушки размотал.


– Ладно, оставайтесь до утра, – приказывает командир дивизиона. – Рассветет, разберетесь…


Уснули. Эх, я часто потом, особенно в бессонницу, через долгие годы вспоминал, как же мы отменно засыпали на войне. Могли спать стоя, в снегу, в луже. Однажды я заснул в окопчике, через полчаса подошла «катюша», встала рядом, дала залп – я даже не шелохнулся. Ребята после рассказывали, что подумали: не контузило ли меня?


…Проснулся я от холода: почти совсем рассвело. Первым делом го привычке хотел прозуммерить – проверить связь. Но какая-то непонятная сила заставила разгрести сено. И я увидел… Прямо к копне, на ходу расстегивая ремень, шел немец. А дальше, метрах в сорока – пятидесяти, на дороге стояли примерно рота вражеских солдат и три танка… Сунулся обратно в копну, тихо толкнул тебя, зажал рот и прошептал: «Мы в тылу. Рядом немецкие танки»…


– У, чертова пехота, – проворчал ты, – прошли ее. Заснули, видно, славяне.


Честно говоря, я немного растерялся. Но со мной был ты, мой командир, и твое решение было самым верным.


– Берем огонь на себя! Повезло: ориентир – дерево – видишь? Нет, не подбили наши танки, да и фрица ни одного не убило, наверное. Пока батарея пристреливалась по нашей корректировке – разбежалась пехота, повернули назад машины, а пара мин разорвалась рядом с копной, но что-то нужное для своих мы сделали. Потом весь этот знойный день просидели в копне, хотелось есть, еще сильнее – глотнуть воды. Самое печальное – к вечеру связь с КП оборвалась, видно, миной провод срезало. Но носа не высунешь: по дороге нет-нет, да и проскакивали то машины, то танки. Пехота не показывалась. А там, откуда мы пришли, шел жаркий бой. Иногда снаряды и мины, урча, проносились над нами да жужжали пули.


Так и просидели весь день в копне. К ночи отвалил фриц. Тут наши батарейцы огоньку еще поддали.


Утром следующего дня прошли наши танки, и вот она, родная пехота. Я помню, командир, как ты ей обрадовался. Ведь всю ночь ругал ее, сермяжную, а тут первого встречного расцеловать был готов.


Правда, тут заминочка произошла, Задержали нас. Для выяснения личностей в СМЕРШ отвели. Пока там выясняли, не разведчики ли мы вражеские, наш полк перевели на другую позицию. Еще пару дней искали свою часть. Кто был на войне, знает, что это такое. Начнешь спрашивать, начинают спрашивать тебя…


Наконец нашли своих. Конечно, рады были до смерти и мы, и ребята наши. Меня, впрочем, что, – тебя, командир, боялись потерять. За этот случай (какой там подвиг – пехоту свою прошли) нам с тобой ничего не дали. Я как-то вроде невзначай спросил тебя, лейтенант, об этом.


– Подумаешь, – улыбнулся ты, – великий Суворов за Измаил ничего не получил. А мы пару дней в копне провалялись.


…Уходил из жизни мой командир. Уходил тихо, мужественно, как солдат. Достала она, проклятая, его через столько лет.


Что тут скажешь? Помолчим. И пусть новому поколению никогда не достается доля наша. Это твое и мое слово, командир. Наше последнее слово…