Август 15th, 2006 | 12:00 дп

Возвращение на родину

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

«АК» начинает публикацию эссе Фархада Агамалиева. Это – рассказ об утратах и обретениях прошедших десятилетий, и о многом другом… (Часть первая)
Закат империй озвучивается особо пышными словословиями. Собственным «высоким стилем» лексики обладал и «развитой социализм», переименованный позже в «застой». Хозяева той страны время своего хозяйствования, например, называли «эпохой великих свершений», хотя те, кому выпало жить в счастливом тогда, не забыли, что дефицитом ближе к закату стали уже и события, способные хоть как-то всколыхнуть общественный интерес. Ну, разве что какой-нибудь немецкий балбес развеселит, посадив самолетик на Красную площадь.

Гражданское чувство в такие времена отдыхает, как медведь в берлоге. Правда, надо еще разобраться, что это вообще такое, гражданское чувство. Но, видимо, «вообще» не бывает. В одни времена повторяют некрасовское «гражданином быть обязан!», в другие – живут в постоянном страхе услышать: «Гражданин, пройдемте!» Научного ответа на вопрос не существует. А если по-простому, то, наверное, это такое чувство, что не позволяет человеку ставить свою хату сильно с краю, заставляя его думать, по-старинному выражаясь, о материях высоких и наилучшем Отечества устройстве. Закат империй к подобным переживаниям не располагает.


В такие времена наиважнейшими для обывателя становятся переживания сугубо личные – любовного свойства, семейные, карьерные, виды на летний отдых. Все то, что диссиденты брезгливо называли болотом, а обыватели – нормой, хотя, естественно, и сетовали на мизерную зарплату, и что очередь на жилье не движется, а возраст уже почти пенсионный, ну и т.д.


Гражданское чувство пробуждается, когда воздух начинает искрить от ожиданий общественных перемен и «часа икс». Конечно, встречаются типы, обладающие завидно толстым иммунитетом к любым потрясениям, но это исключение, а вообще-то ветер перемен продувает все поры жизни, срывает многие крыши и многих вскорости заставляет ностальгировать по рухнувшей «норме», пусть и убогой.


Лично я в те времена, то есть, лет тридцать назад, никаким диссидентом, конечно, не был. Не только потому, что это плохо совмещалось бы с работой в отделе кино газеты ЦК КПСС «Советская культура», где я «отражал кинопроцесс» как на территории СССР, так и за его пределами. Имелись мотивы и личные, и, так сказать, принципиального характера.


Сперва о личном. До «Сов. культуры» я недолго работал в журнале «Советский экран», где в это же самое время обретались сразу два разнополых диссидента. Диссидент-мужчина писал антисоветский роман, чуть ли не силком заставляя всех читать главы, полные старых анекдотов про Сталина и Берию, причем, половая распущенность последнего описывалась с такими подробностями, будто автор лично свечку держал. Однажды без тени юмора диссидент сообщил, что в истории русской словесности рассчитывает на место где-то между Гоголем и Салтыковым-Щедриным. Когда будущего классика забрали в «контору глубокого бурения», он «запел» как кенар и остановиться не мог, пока не заложил всех, кто читал его произведение, и кто не читал. Донес и на меня. Вызвали, стало быть, на Лубянку, строго спросили, читал ли, на что я ответствовал негодующим «никогда!», ибо, по правилам «конторской» игры, ежели читал и не «стукнул», то получаешься соучастник. Обошлось. Потом «Московская правда» опубликовала покаянное письмо мужчины-диссидента, где он клял «зарубежные антисоветские центры», сбившие его на кривую дорогу, и клялся, что больше не будет. Посейчас не ведаю, был ли он заурядным провокатором, или просто баловался «инакомыслием», покамест жареный петух не клюнул в чувствительное место.


Диссидент-женщина была патологической бездельницей и гроссмейстером «спихотехники», как называли в ту пору технику спихивания своей работы другим. А поскольку служили мы в одном отделе, то «другим» был как раз я, и мне эта ситуация все больше и больше не нравилась. Инакомыслие ее пульсировало преимущественно в социальной плоскости, типа, народ кормят сосисками из туалетной бумаги, а сами в Кремле обжираются деликатесами. Позволив себе сделать ей замечание относительно работы, я был немедленно заклеймен как «сталинист» и «антисемит». Прогнали ее из «Сов. экрана» после того, как с полудюжиной других профессиональных диссидентов она вышла на Зубовскую площадь обличать «преступный режим». Налетели менты, стали крутить руки, шоу лихорадочно снимали загодя оповещенные иностранные телевизионщики. Сюжет попал в выпуски новостей в Европе и Америке.


Эти двое были, понятно, просто шушерой, превратившей «инакомыслие», как сказали бы сейчас, в мелкий бизнес. Несомненно, были в те времена и настоящие диссиденты, люди высоких нравственных кондиций, были узники совести. Искренне верившие в свою правоту и верность методов «продвижения в жизнь» своей политической линии. Тут и начинались мои принципиальные расхождения с их публичным инакомыслием.


Их непоколебимая убежденность в собственной правоте, на мой взгляд, имела своими корнями идеологию и пафос, идущие еще от вольтерьянства, от эпохи Просвещения, когда кому-то или группе людей могло показаться, что именно ему или им открыта истина о том, что нужно сделать, чтобы жизнь стала лучше. Странно, если этого не видят другие. Но если не видят, то тем хуже для этих других и, следовательно, надо убедить, а можно и заставить их открыть глаза, поскольку им же, неразумным, хотят хорошего. Непонимание столь самоочевидных вещей вызывает у обладателей истиной раздражение и плохо скрываемое высокомерие к тому самому «простому народу», любовь и сострадание которому декларируются. Таким идеологам свойственно упрощенное, двуцветное, черно-белое видение мира. «Черное» – это ужасно, это всегда власть, которую нужно уничтожить, разрушить до основания, чтобы наступило царство «белого», хорошего. Между тем, реальная жизнь многоцветна, антиномична, в ней сосуществуют «черное» и «белое», и другие оттенки, коррелируют и «да», и «нет».


Да, но и управляться той властью, что управляла нами, жить в постоянной лжи было все противнее. В советские времена бытовала шутка: если вы не можете жить, как вам нравится, пусть вам нравится, как вы живете. А мне не нравилось. Хозяева страны «впаривали» нам, пардон, туфту, то ли думая, что мы, словно дурачки, этой туфте верим, то ли забив на то, верим или нет. Посетителя борделя не интересуют чувства обслуживающего персонала. Требовались не чувства, а имитация чувств. Не вера в туфту, а изображение веры. Это не могло не унижать. Человеку же, чтобы жить хотя бы в относительном ладу с собой, нужны некие нравственные скрепы, ориентиры и аргументы. Особенно в «эпоху великих свершений», когда последним советским убедительным идеологическим аргументом был верный «калаш».


«Советская культура», где я работал, среди прочих «цекашных» изданий могла казаться почти либеральной. Да, мы все равно служили постылому государству. Строча заметки хоть о кино, хоть о балете, мы все равно пропагандировали «свершения». Но в сфере искусств все-таки не все было туфтой. Случались удивительные счастливые встречи с талантливыми произведениями, ибо таланты рождаются при всех режимах… Но общая атмосфера неправды и двоедушия вырабатывала разъедающий душу цинизм… Люди с высшим образованием, чтобы не участвовать в этом паноптикуме, уходили в другой. В «поколение дворников и сторожей», как поет Б.Гребенщиков. Но это был совсем не мой способ протеста. И вообще, я считаю, что никакого протеста в дворницкой подсобке быть не могло, если не считать протестом пьянку. Я же хотел заниматься кино.


Нехватку же свежего воздуха и адреналина мы восполняли тогда запойным чтением запрещенной литературы. Александр Солженицын, Абдурахман Авторханов, Александр Зиновьев… Да, той самой, диссидентской. Это, если угодно, была наша, моя и моих друзей, форма протеста, наш глоток свободы: вы запрещаете, а мы не подчиняемся.


Продолжение следует.