Сентябрь 15th, 2006 | 12:00 дп

Возвращение на родину

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Мы с омерзением наблюдали геронтофильские забавы руководителей, то издававших очередной мертворожденный указ, то инициирующих строительство какой-нибудь новой дико затратной пустышки вроде БАМа. Чтобы потом блаженно лобызаться и цеплять на лацканы друг другу высшие награды страны, ведомой ими к пропасти. (Часть вторая)
Нехватку же свежего воздуха и адреналина мы восполняли тогда запойным чтением запрещенной литературы. Александр Солженицын, Абдурахман Авторханов, Александр Зиновьев… Да, той самой, диссидентской. Это, если угодно, была наша, моя и моих друзей, форма протеста, наш глоток свободы: вы запрещаете, а мы не подчиняемся. Хотим иметь персональное мнение. Борис Гройс в «Искусстве утопии» писал, что, несмотря на массовую идеологическую работу с подсознанием в тридцатые, послесталинское поколение умудрялось, живя по советским законам и внешне оставаясь вполне советскими людьми, одновременно наблюдать за этой жизнью как бы со стороны, как за чужой, критически ее оценивая и рефлектируя. Это очень точно, так мы и жили.

«Ложь – это унижение достоинства мысли», – говорил Мераб Мамардашвили, читавший нам во ВГИКе, сценарный факультет которого я оканчивал, курс «Критика буржуазных философских течений». Если в наших головах что-то застряло относительно этих самых «течений», то это благодаря именно Мерабу Константиновичу. Мы стремились жить не по лжи. Читали диссидентскую литературу, в целом солидаризируясь с нею в констатациях и довольно резко расходясь, так сказать, в части предложений и рецептов. Кроме вышеназванных авторов, добывали «Философические письма» П.Чаадаева, поражались безысходности его ледяного приговора России: «…тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства… Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя». Это цепляло, побуждало к аналогиям и параллелям.


С еще большим трудом добыл сборник «Из глубин». С.Аскольдов, Н.Бердяев, С.Булгаков, П.Струве, С.Франк, С.Котляревский… Был покорен культурой мышления, глубиной оценок, безупречной обоснованностью выводов. Мужеством додумывать до конца самые трудные мысли. Моим собственным наблюдениям и выводам созвучны были мысли о грехах русской интеллигенции, выражавшихся, по слову П.Струве, в «отщепенстве и отчуждении от государства». П.Новгородский, развивая это положение, писал, что «…русская интеллигентская мысль ставила своей основной политической задачей принципиальную борьбу с властью, разрушение существующего государственного порядка», и на опыте двух русских революций доказывал губительность этой задачи.


Круг подобного чтения в обстановке стремительно прогрессирующего в стране стукачества в известном смысле означал игру с огнем. Стоила ли игра свеч? Стоило ли так рисковать мне, азербайджанцу, переместившемуся в Москву из-за чувств вовсе не гражданственных, а совершенно нежных, сподобившемуся удаче небывалой попасть в газету, где мне обещали жилье и московскую прописку, которых мы с женой, выпускницей МГУ, не имели? Тогда и вопроса такого не стояло. Главным было вот это: «Во всем мне хочется дойти до самой сути». Главным было сохранить заповедность души, где императивен только твой собственный выбор. Продиктованный собственными нравственными критериями, а не чужим умом и заемным опытом.


Мы были достаточно образованными и информированными, чтобы трезво оценивать происходившее. Мы с омерзением наблюдали геронтофильские забавы руководителей, то издававших очередной мертворожденный указ, то инициирующих строительство какой-нибудь новой дико затратной пустышки вроде БАМа. Чтобы потом блаженно лобызаться и цеплять на лацканы друг другу высшие награды страны, ведомой ими к пропасти. Защитой от всего этого служила ирония с налетом цинизма: что осмеяно, то не страшно. Эта ирония была неким фирменным стилем журналистов, киношников, художников и прочих людей так называемых творческих профессий. По нескольким фразам, по особой интонации мы тотчас признавали своего.


На более глубинном уровне защитой был негласный кодекс, основанный на обыкновенной человеческой порядочности. С предельно простыми правилами. Не давай использовать себя в богопротивных целях. Будь лично честен. Никогда не предавай. Ни при каких обстоятельствах не «стучи». Не подписывай «коллективных осуждений». Помогай, если можешь, нуждающемуся. Должен заметить, что жить согласно этим предельно простым правилам было совсем не просто. Многих из нас брали «на излом» и на испуг, совращая дать слабину в каком-нибудь из вышеперечисленных «пунктов», обещая за это блага. В мае 1980 г., когда до выступлений польской «Солидарности» оставалось всего месяца два, «Сов. культура» отправила меня в Краков освещать работу международного фестиваля документальных и короткометражных фильмов. Вручая мне командировочное удостоверение, наш «кадровик», посмотрев с добрым ленинским прищуром, как бы между прочим попросил по приезде «черкнуть пару страниц» про настроения и «разные» разговоры в советской делегации. «Ну, ты понимаешь, о чем я говорю». Он, как все «кадровики» в «цекашных» изданиях, служил в «конторе», о чем всем, естественно, было известно. Я спросил: «Вы имеете в виду антисоветчину?» – «Ну да», – сказал он. Я пообещал обязательно написать, если услышу. Понятно, что в такое время в Польше интересных разговоров не быть не могло. «Ну что?», – спросил кадровик по приезде. «Вы знаете, а не было совсем таких разговоров», – с предельной искренностью ответил я. «Так-таки и не было? – опять с прищуром, но уже не очень добрым, спросил он и добавил: – Ну, смотри, смотри…» Больше с таким ко мне не обращались. Конечно, случалось, что кто-то слабину и давал. Однако среди своих друзей, слава Богу, я не знаю ни одного предателя. То есть проверено на себе: было возможно и в те времена оставаться приличным человеком, жить по совести, без необходимости, кстати, кого-то обличать на площади. Жить внутренне свободным человеком. «Нас было много на челне» – таких, и плыл наш челн не в забугорную даль. Мы эмигрировали только на пять квадратных метров своих кухонь, чтобы пить там вино вольных ночных разговоров, сдобренных вином лозы. То была территория братства, которого так трагически не хватает в нашем сегодняшнем, разъятом на атомы обществе.


А чтобы больше не возвращаться в этих заметках к теме «интеллигентских грехов», скажу еще вот о чем. Интеллигенции в России, вскормившей диссидентство идейной грудью, редко когда удавалось держаться на должном расстоянии от власти. Слияние в экстазе с ельцинской камарильей – пример слишком близкий и противный. Но в российской истории часто так происходило: или любовь взасос, или – бомба, как это было, например, с Александром II, отменившим крепостное рабство, проведшим ряд реформ, вполне демократических по содержанию, и готовившим новые. Но логика тогдашнего инакомыслия предписывала монарха обязательно убить – и навлечь реакцию и репрессии, отбросив далеко назад общественный прогресс, и в конечном счете расчистить дорогу большевикам, начавшим штурм истории с уничтожения инакомыслящих. Последней реинкарнацией былого российского революционного инакомыслия, но уже в окарикатуренной версии, можно сегодня считать неистовую Валерию Ильиничну Новодворскую. Остальные «властители дум» либо построились и пристроились, либо ушли в молчаливую внутреннюю оппозицию. Грустно.

Продолжение следует