Октябрь 15th, 2006 | 12:00 дп

Возвращение на родину

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Продолжаем публикацию эссе. (Часть третья)
А где-то вне пределов всего этого – жизни в контексте российской действительности, раздумий о русской истории и русской судьбе – располагалась моя настоящая родина, та, которую называют исторической. Что тогда я знал о ней? Что знали о ней другие, подобно мне, окончившие русские школы и вузы, хорошо знавшие русский язык и классиков и очень скверно – свое родное, национальное. Часто забывавшие родной язык. Я, конечно, веду речь прежде всего об азербайджанцах-бакинцах. В азербайджанском селе картина была совсем иная. Когда моя родная сестра, преподавательница русского языка и литературы, поехала по распределению после института в деревню с желанием рассказывать ребятам о Серебряном веке, Блоке и Маяковском, выяснилось, что дети не умеют по-русски даже поздороваться…

В Баку от национальных корней отторгал и хваленый «интернационализм», когда собственно азербайджанское было как бы оттеснено в верхние старые кварталы, в то время как «нижний город», центр, населял вавилон самых разных этносов, общавшихся между собой на весьма своеобразном говоре русского языка. По нему мы, бакинцы, распознаем друг друга с полуфразы. Я вырос на старой бакинской улице и был первым пацаном в округе, которого отправили учиться в русскую школу. Но наш отец постановил неукоснительно: после школы дома разговариваем только по-азербайджански. Мы читали азербайджанские книги, слушали мугамы. Мое двуязычье в детстве было естественным. Во многих других семьях было по-другому. Но в любом случае количество информации, знаний «о русском» со временем неизбежно переходило, так сказать, в качество и вдруг обнаруживалось, что мы, русскообразованные, едва ли, собственно говоря, уже можем считаться азербайджанскими интеллигентами. Потому что кроме этнической принадлежности и пристрастия к национальной кухне необходимы и значительно более глубокие культурные узы. Поэтому, общаясь на одном языке, мы порой трудно понимаем азербайджанца из Тебриза: сто семьдесят лет назад Араз разделил не только территории. Поэтому бывшие разделенными Берлинской стеной на куда меньший срок восточные и западные немцы и сейчас еще не вполне преодолели отчуждение, возникшее от разности ментальностей. Это плохо, но это данность.


В Баку время от времени разгораются нешуточные страсти по поводу полезности или вредности русского образования с точки зрения национальных интересов. Мне думается, в подобной плоскости разговор об этой весьма серьезной и чувствительной проблеме смысла не имеет и потому бесплоден. Правда же состоит в том, что через русское образование тысячи азербайджанцев обогатились приобщением к мировой культуре. Хотя, случись Северному Азербайджану попасть не «под Россию», а, скажем, под Англию или Францию, как Индия или Алжир, мы бы приобщались к иному духовному космосу через британское или галльское. И тогда «наше все» мы говорили бы не о Пушкине, а, скажем, о Байроне или Ростане. Однако случилось так, как случилось. И спасибо большое русскому. Но правда и то, что от родного азербайджанского космоса мы, как ни крути, отдалялись.


Конечно, конкретно мой случай «усугублялся» еще и тем, что я давно жил вне Азербайджана, хотя и пользовался любой возможностью, которых в советское время было намного больше, на исторической родине побывать. Побывка, однако, не процесс. Например, в 80-е годы я пребывал в абсолютном неведении относительно того, существует ли в Азербайджане какая-либо другая «общественная мысль», кроме официально декларируемой и разрешенной. Спустя годы выяснилось, что существовала. Выяснилось также, что, оказывается, существовали у нас доморощенные диссиденты. Правда, никого, кроме Абульфаза Эльчибея, отсидевшего полтора года за инакомыслие, назвать мне не смогли. Дефицит информации преодолевается только при наличии желания его преодолеть. Беда же состояла еще и в том, что, питаясь духовной пищей преимущественно русской, переведя «стрелки» сознания на все русское, мы и желанием-то особым не горели постоянно и углубленно интересоваться исторической родиной. Русскообразованные азербайджанцы жили с убеждением, что все самое важное происходит в Москве.


Точно так же были малосведущи в русской культуре, а следовательно, и в питавшей ее свежими идеями западной соотечественники, получившие образование в национальных школах и вузах. Это, конечно, создавало и создает известные барьеры между людьми, представляющими один этнос и тяготеющими к разным культурам. Барьер не совсем такой, как между бакинцем и тебризцем, поскольку «базовые» духовные ценности и обычаи у них одни. Но имеющий место быть. Проблема, на мой взгляд, состоит в том, как эти барьеры преодолеть. Как, приобщаясь к чужой культуре, обогащаясь ею, не лишиться собственной национальной. Как сбалансировать знания о «своем» и «чужом». Вопрос совсем не риторический, а очень даже актуальный и важный, прежде всего для самих азербайджанцев. Потому что, при всей нашей прекрасной независимости и новообретенных друзьях, великий северный сосед, пусть и не в качестве «старшего брата», полагаю, всегда будет весьма существенно влиять на политический, экономический и культурный климат на постсоветском пространстве. Потому что в России сегодня живут и зарабатывают на жизнь сотни тысяч азербайджанцев, имеющих весьма смутные представления о русской культуре и традициях или вовсе таковых не имеющих.


Среда обитания этих людей не предполагает их постоянного общения не то что с духовной элитой, а просто с русскими образованными и воспитанными людьми. У нашего соотечественника часто создается мнение, что русские мужчины – это поголовно горькие пьяницы, а женщины необыкновенно доступны. Надо ли говорить, сколь трагичны порой бывают последствия такого рода заблуждений. Будем откровенны: ксенофобию, отвратительные проявления которой в России мы нынче наблюдаем едва ли не ежедневно, питает еще и культурный диссонанс, отчужденность, отсутствие каких-либо знаний друг о друге. Диалог культур сегодня – не просто красивая фраза, а необходимость, от которой зависит и самоощущение соотечественников в инокультурной среде, и скорейшая адаптация их к новым для себя условиям жизни.


Моя проблема была в другом – в новом обретении полуутраченной национальной культурной идентичности. В наведении мостов, чтобы вернуться к своим берегам. Потому что вдруг однажды обнаруживается, что с утратой национального в душе образуется пустота, а сердце черствеет. Что родина без тебя проживет, а вот ты без нее, растворившись, как соль в воде, в другой культуре, становишься просто никто и звать тебя никак. Я выстроил, мне кажется, свой мост. Но для этого нужно было пройти через некоторые испытания и основательные потрясения.


Что общественные перемены вот-вот грядут, я понял с помощью своего знакомого мясника Васи. Про дефицит и очереди «эпохи великих свершений» сказано и написано столько, что нет решительно никакого смысла повторяться. Не у меня одного, думаю, когда наступили совсем уж голодные времена, завелся знакомый продавец или мясник, которому нужно было «продать» свежий анекдот, а то и рюмку водки с ним хлопнуть, чтобы он вытащил, наконец, из холодильника оковалок ворованного мяса и продал его тебе за двойную цену. Когда я вижу оскорбленных и униженных сегодняшней действительностью бабулек под красными знаменами, я вспоминаю ту действительность и того мясника. Вася любил «умные» разговоры про НЛО, и я даже что-то про это дело почитывал, чтобы не разочаровывать его, ведь он легко мог найти себе собеседника, лучше осведомленного о пришельцах и общих проблемах уфологии. Напомню, что работал я в солидной газете и, помимо гарантированного еженедельного «заказа» с мороженой венгерской курицей, пачкой чая со слоником и дежурной палкой салями, имел возможность прибарахляться в зарубежных командировках.


Так вот, в один прекрасный день он печально сообщил, что мяса нету. Вася мясо воровал, но рвачом он не был. Я понял, что тут не банальное набивание цены. С угасающей надеждой спросил, будет ли завтра. «Мяса нету, – еще печальнее ответил Вася, – вообще». Это уже было серьезно. В воздухе начинало искрить. Приближался тот самый общественный слом, с рассуждений о котором я начал эти заметки и который историк Натан Эйдельман назвал в своей книге «революцией сверху», а Михаил Горбачев – «перестройкой».

Продолжение следует