Ноябрь 15th, 2006 | 12:00 дп

Возвращение на родину

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Продолжаем публикацию эссе. (Часть четвертая)

Голод – сильнейший возбудитель жлобства. Не забыты «колбасные» поезда в Москву из Ярославля, Костромы, Курска… Люди тысячами ехали из провинции в столицу, чтобы хоть что-нибудь раздобыть съестное, детей ведь чем-то кормить надо было. Тогда москвичи об этих славянах-провинциалах, не о «лицах кавказской национальности», говорили «понаехали». А тут уже и в Москве мясо кончилось. Но голод еще и сильнейший возбудитель гражданского чувства. И если оно в России выходит из комы, мало никому не покажется. Выражалось это поначалу в основном в неудержимом словоговорении, в каком-то всеобщем витийственном недержании речи, где действительно важное соседствовало с мелким сведением счетов, великое сопрягалось с ничтожным. Говорили о чем угодно и как угодно. Подолгу говорил Горбачев, обещая, что с «перестройкой» появится много колбасы. Демократы на митингах говорили об «общечеловеческих ценностях», которые при близком рассмотрении оказывались один к одному «ценностями» западного жизнеустройства. Необычайно популярной стала в прессе тема «белых пятен истории». Один за другим облетали заповедники табуированных дотоле тем и проблем. Весьма часто возникало большое недоумение: а чего запрещали то? «Зияющие высоты» А.Зиновьева в метро еще не читали, но и в «контору» из-за них уже не тягали. Появился забытый сегодня спектакль по пьесе А.Буравского, который так и назывался: «Говори!»


Я с удивлением обнаружил в себе тоже сильное желание выступить с гражданственной статьей. Сюжет был связан с древним азербайджанским городом Гянджой, переименованным после убийства Сергея Кирова в 1934 г. в Кировабад. Кстати, на родине моей исторической к моменту «перестройки» насчитывалось около 400 мест, названных большевиками в честь человека, который вместе со своим грузинским тезкой Орджоникидзе во главе ХI Красной Армии вступил 28 апреля 1920 года в Баку, чтобы на руинах первой на мусульманском Востоке демократической Республики строить советскую жизнь.


Тема топонимического вандализма большевиков была заметной в конце 80-х в контексте разговоров о «белых пятнах» и «черных дырах» истории. Запомнилась статья в «Литературной газете» Сергея Залыгина «Зачем нам отречения?», в которой автор приводил вопиющие примеры такого рода волюнтаризма на российском материале. Свою статью в «Советской культуре» я, что называется, без затей и обиняков так и назвал – «Гражданственность». Главным образом она посвящалась проблеме девальвации больших тем в советском кино. Однако были в ней и два абзаца, где говорилось, что в царские времена Гянджу переименовывали в Елизаветполь, большевики переназвали Кировабадом, но коренные горожане всегда называли себя гянджинцами, помнили о славе своего города, куда к могиле Низами Гянджеви «тропою учеников ходят поэты разных языков и народов».


Не буду утомлять описанием того, как проходил этот материал. Там была своя интрига. Без моего ведома статью хотели кастрировать, вырезав из нее именно эти абзацы, я пригрозил вообще снять ее из номера, вызвав этим большое раздражение, но в конечном итоге статья вышла без купюр.


Что такого крамольного было в этих абзацах? Был март 1987 года, кипела «перестройка», набирала обороты «гласность», а меня из-за этого материала в момент произвели в «диссиденты», с которыми, как я уже писал, у меня были, так сказать, серьезные идейные расхождения. Город Гянджа давно называется Гянджой, а над городом Баку давно не простирает бронзовую длань товарищ Киров. Историю со статьей, наделавшей тогда немало шума, сегодня мало кто помнит, что и правильно. Но я и посейчас не знаю ответа на один вопрос: почему колонии в ситуации, когда сама метрополия на всех парах приближалась к критической точке, к «часу икс», вдруг показалось полезным еще раз подобострастно прогнуться перед «старшим братом» в позе прачки?


Пикантность ситуации состояла в том, что «сигнал» для травли штатного сотрудника московской газеты поступил с его исторической родины. Донос, закамуфлированный под осуждающее меня «письмо в редакцию» и названный «Мы – кировабадцы!», вышел в «СК» буквально через два дня после публикации моей статьи. Подписан он был известным в республике драматургом, народной артисткой, главным архитектором города, кем-то еще из соплеменников и армянином, директором школы. Общий смысл: они гордятся, что они кировабадцы, а я – отщепенец и враг. Вокруг меня в газете мгновенно сгустилась атмосфера чисто кафкианская. На специальной редколлегии главный редактор Альберт Беляев назвал меня «националистом» и «антисоветчиком». Было сказано, что Азербайджан возмущен и что, конечно, после содеянного я не могу оставаться в газете «Центрального Комитета нашей партии». Возражений не последовало даже от тех, кого я считал людьми вполне приличными. Я было что-то сказал насчет статьи С.Залыгина, на это получил ответ: «А вы что, Залыгин?»


Ни одно из настоящих писем, присланных в редакцию известными в Азербайджане людьми – они хотели поддержать меня, – газета не опубликовала. А ведь, как я уже говорил, в ряду прочих «цекашных» изданий «Сов. культура» по тем временам выглядела не самой кондовой. Все-таки к сферам «изящного» обращалась. Не было необходимости в каждом материале цитировать документы «последнего Пленума», да и заставить «золотые перья», а их в газете имелось немало, подобное написать, не представлялось реальным. Заставить написать не могли, а вот вписать за автора – запросто. У меня были превосходные отношения с замечательным артистом Анатолием Дмитриевичем Папановым. Я много раз брал у него интервью, мог, проходя мимо Театра Сатиры, и просто «на огонек» забежать пообщаться. Он обладал отличным чувством юмора. И вот, в преддверии «дня дураков» меня просят «сделать с Папановым что-нибудь смешное». Я делаю, получилось очень смешное интервью, аккурат к 1 апреля и вышедшее. А в самом начале материала Анатолий Дмитриевич вдруг и «говорит» об этих самых документах «последнего Пленума». Я ужасно расстроился, позвонил Папанову, объяснился, он тоже огорчился, но больше успокаивал меня: «Ты что, забыл, где живешь?» Отношений наших эта мелкая пакость не испортила, найти же концы, кто в секретариате идеологически выправил первоапрельский материал, не удалось. Так что либерализм «Сов. культуры» тоже имел свой предел, за которым начиналась уже сфера «фундаментальных идеологических ценностей», трогать которые, как выяснилось, строго возбранялось и в «перестройку». Уволить меня по профнепригодности или по какой-либо другой принудительной статье они не могли. Работал на десятках всесоюзных и международных кинофестивалей, был за эту работу не раз премирован и т.д. Я ушел из газеты три месяца спустя «по собственному желанию». Азербайджанцев, работавших в те годы в «центральной» московской прессе, были единицы. Впрочем, ситуация с тех пор мало изменилась.


Я вынес из той истории чувство принадлежности себя к миру куда более широкому, чем границы собственной семьи и узкого круга друзей. Когда я бывал в Азербайджане, ко мне подходили незнакомые люди, извинялись за «подписантов» письма-доноса, предлагали помощь. Возникало чувство неловкости от несоизмеримости сделанного и резонанса. Но приходило и осознание того, как истосковались люди по нетрусливому слову и поступку. Было о чем задуматься.

Продолжение следует