Декабрь 15th, 2006 | 12:00 дп

Любовь к ветру

  • Алп НУР
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Кажется, это было в году 1920-м: Александр Блок посетил литературную студию при издательстве «Всемирная литература», чтобы познакомиться с поэтами нового поколения. И прослушав стихи одной молодой поэтессы, которую звали Фредерика, спросил: «Что вы любите больше всего на свете?» Фредерика ответила: «Ветер!» Александр Александрович был поражен странностью ответа…

Между тем мне кажется, что это – и мой ответ. Я люблю ветер, и не только дарующий прохладу в зной, но и самый свирепый. И потому-то всегда испытывал подлинное блаженство в старом Баку, который недаром прозван Городом ветров. Я помню Баку в разные времена года и часто весной и осенью, зимой и летом шел по его узким улицам в окружении ветра и навстречу ветру. Иногда с треском ломались ветки и сучья, взмывали большие листья платанов, взвивались снежные вихри, но все это только радовало душу: уставшую от зноя и застоя. В гостиницу обычно я возвращался с несколькими добытыми по дороге строчками… Нет, невозможно забыть и разлюбить этот ветер. Эту ночную черноту, в которой мерцают очертания старого города, его тополей и минаретов. Этот запах нефти и простора, идущий от моря. Эти яркие бесчисленные звезды и почти столь же яркие, изумрудные глаза кошек, собиравшихся в подвалах. А днем – румяные лица продавцов и румяные связки гранатов на каждом перекрестке…


В 1975 году я был еще молодым, но уже довольно известным переводчиком поэзии. Один знакомый привел ко мне на службу в журнал «Дружба народов» азербайджанского поэта, учившегося на Высших литературных курсах. Звали этого чернобрового, бронзоволицего, широкоплечего богатыря Мамед Исмаил. Последовало предложение переводить его стихи. Я заколебался, потому что неудобно было отказать, глядя в глаза. Дело в том, что в работе я не нуждался, уже был основным действующим переводчиком тбилисского издательства «Мерани». Ответил, что мне нужно ознакомиться со стихами. И почувствовал, как Мамед посуровел и напрягся… Вчитываясь в подстрочники, я понял, что имею дело с настоящим поэтом. Теперь думаю, что с большим, быть может, с великим поэтом своего народа. Столько страсти, мощи, счастливого воображения, любви к правде, неподдельной веры! Сколько отваги! Ведь стихи об участи разделенной страны писались еще в советское время:


…Разрезан надвое гранат


Текучим лезвием Аракса,


И полушария горят!


Это – перевод Юрия Кузнецова. Кузнецов, Александр Кушнер и я, мы стали основными переводчиками Мамеда. Однажды Мамед привез меня на окраину Баку, где я увидел фантастическое зрелище: ветвящиеся кусты золотистого пламени, шевелящие бессчетными фиолетовыми «листьями». Огонь, с доисторических времен вырывающийся из земли, библейская «неопалимая купина». Пожалуй, это самое дивное диво города, богатого достопримечательностями. Как забыть Храм Огня, с которого началась моя долгая дорога в Индию. Стихи о нем – самые ранние из вошедших в недавно изданную книгу «Священный вечер», сборник моих индийских стихотворений. Или Гобустан, который в туристических справочниках именуется «стоянкой первобытных людей». Кому объяснить, что предоставляется редкостная возможность путешествия на машине времени! Что вы увидите не «стоянку», а поистине затерянный мир, что вам предстоит полное погружение в каменный век с его красками, наскальными изображениями, с его чудящимся эхом… О новом времени напомнит только надпись «железного» римского легиона, обозначившая место привала.


Я стал частым гостем издательства на улице Хагани. Перевел стихи Гусейна Джавида, Расула Рза, Бахтияра Вагаб-заде, нескольких лириков Южного Азербайджана. Важным событием моей жизни стала работа над диваном Хагани, занявшая ряд лет. Издать полностью это собрание стихов величайшего поэта средневекового Азербайджана удалось только два года назад благодаря помощи моего щедрого друга и мецената, пожелавшего остаться неизвестным (могу сказать только, что родом он – иранский азербайджанец, суфийски образованный, с ним мы вместе путешествовали по Индии и вместе увидели славнейшие исламские святыни). В предисловии я писал: «Хагани, бесспорно, великий поэт. В его касыдах, подобных обнаженным мечам, в пылких и нежных газелях, в кыта и рубаи возникает характер возвышенно-вольнолюбивый, сильный и страстный, не похожий ни на один другой характер в мировой поэзии. Характер заносчивый и язвительный, мечтательный и суровый… Я провел долгие дни и ночи над стихами Хагани и счастлив, что вошел в мир этого величайшего поэта и сроднился с нетленным бытием». Быть может, это сказано несколько высокопарно, но было трудно сдержать чувства: ведь, взяв в руку этот тяжелый том, я понял, что работа изменила меня самого, что я теперь не могу писать по-прежнему. Принято считать, что занятие переводами вредно для профессионального поэта. Это верно, когда переводятся в конвейерном порядке посредственные авторы. Но переложение великого поэта (всегда подразумевающее проникновение в его мир) возвышает и приподнимает над обыденностью. Непрестанная борьба за воссоздание сложнейших твердых форм классической поэзии позволяет нарастить стиховую мускулатуру.


С давних времен Россия посылала на каспийское побережье Азербайджана удивительных странников: от тверского купца Афанасия Никитина, в жарком предсмертном бреду твердившего исламскую молитву, до Велимира Хлебникова, шедшего вдоль моря в рубище и прозванного «Гуль-Муллой», то есть «Священником цветов». Прекрасные стихи посвятили Баку и Азербайджану Вячеслав Иванов, замечательный поэт русского Серебряного века, игрой судьбы ставший ректором Бакинского университета, Сергей Есенин, чьи «Персидские мотивы» создавались в Мардакянах, Владимир Луговской, Константин Симонов, Аделина Адалис, Ярослав Смеляков, Татьяна Сырыщева, Игорь Шкляревский и многие, многие другие. Была эпоха взаимных переводов. Отношения Сулеймана Рустама и Смелякова, Расула Рза и Тарковского, Самеда Вургуна и Антокольского, Симонова, Адалис были братскими. Как божественно перевела Аделина знаменитое стихотворение Самеда «Азербайджан»! Русские стихи о Баку для меня стали частью его пейзажа. Думая об азербайджанской истории, я всегда вспоминаю любимую с детства поэму Ильи Сельвинского о Бабеке – «Орла на плече носящий». Слушаю запись мугамов и не могу насытиться – ставлю кассету вновь… Мысленно вижу священные горы, свежие луга, прозрачные родники, цветущие гранаты, золотую айву, вижу поле, покрытое колючим кустарником и ведущее к могиле Сабира. Вспоминаю дом покойного Рустама Алиева и затянувшийся разговор о Низами. Филологические переводы «Пятерицы» – мое любимое чтение. Я имел даже дерзость подготовить для антологии сюжетов мировой литературы собственные пересказы поэм «Лейли и Меджнун», «Фархад и Ширин». Все же мне не хотелось ограничиваться сюжетами – источником бесценных миниатюр на века. Хотелось поведать о красоте метафор. И при этом не растерять изречений, переживших столетия. Мысли гения обладают смертоносной силой последней точности, они летят к потомкам со скоростью света.


Кто-то сравнил склоны азербайджанских гор с крылом Симурга, широким и многоцветным. Конечно, и я небезучастен к этим великолепным видам. Но для меня существенно, что я полюбил не только виды, но и людей Азербайджана. Судьба Мамеда, в детстве потерявшего погибшего на фронте отца и воспитанного строгой и добродетельной матерью, меня потрясает. В детстве ему приходилось есть жмых и траву. Всего-то имущества было: одна овца и одна яблоня. Когда эта единственная яблоня засохла, ее не сожгли в очаге, а похоронили, как хоронят человека, – в благодарность за яблоки. Мамед приехал в азербайджанскую столицу в деревенской самодельной обуви, окрашенной каким-то растительным красителем, и шел по бакинским улицам, оставляя на булыжнике красные следы. Любимую девушку за него, сироту, не выдали ее состоятельные родители, это – трагедия его жизни. Да, но ведь вся мировая поэзия возникла из несчастной любви! Я знаю, что поэзия Мамеда оставила глубокий след в сердцах его читателей. Читатели эти мне глубоко симпатичны.


Не от хорошей жизни, я знаю, попало в нынешнюю Москву столько азербайджанцев. В азербайджанских торговцах много доброты. Я вижу, как они подают милостыню фруктами какой-нибудь нищей старухе. Боюсь, что далеко не все мои соотечественники способны на такую естественную отзывчивость. Я подхожу к знакомому продавцу и прошу выбрать для меня хороший арбуз. И пока дело делается, произношу несколько ностальгических слов о Баку, Шемахе, Кубе, Ленкорани… Потом мне приятно сказать незнакомому, но расположившемуся ко мне южанину: «Саол!» Арбуз, между прочим, хорош!


Ничто не удручает меня так, как проявления костоломного неонацизма, уже нередкие в России. Профессиональные патриоты возлюбили философа Ильина, пережившего увлечение Гитлером. А мне вспоминается ильинская мечта о времени, когда наконец восторжествует «русский суд, скорый и правый». Вот именно!


…В сентябре побывал в Азербайджане на празднике русской книги. Убежав с концерта, пошел со спутником-азербайджанцем по старому городу и на час потерялся в этом дивном лабиринте. Наконец выбрался из тупиков и оказался в говорливых сумерках многолюдного бульвара. Все встречные говорили – по-русски… Я шел давно знакомой дорогой к причалу. И вспоминал любимые стихи, некогда написанные Аделиной Адалис:


И даль Кубинки бесконечной,


И Шемахинки взлет косой,


И ветер, ветер, ветер вечный

Над Апшеронскою косой!