Декабрь 15th, 2006 | 12:00 дп

Возвращение на родину

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Продолжаем публикацию эссе. (Часть пятая)

В те же самые времена, параллельно с киножурналистикой, я небезуспешно занимался и кинодраматургией. Говоря «небезуспешно», я оставляю за рамками этих заметок издевательские заседания редколлегий, где могли звучать мнения настолько взаимоисключающие, что бедный автор терялся потом в догадках, как же писать новый вариант сценария. Или, скажем, «институт» соавторства. На бакинской студии директор Д.Алибеков всучил мне опус под названием «Неожиданный пожар», где речь шла о краже двух кур в селе, и сказал, что автор, известный в республике прозаик, в кинодраматургии не силен, поэтому надо помочь, поскольку студия давно не выпускала фильмов про село. За это директор обещал запустить мой оригинальный сценарий, чего, конечно, не сделал. В результате мне пришлось писать совершенно новую вещь, для чего я ездил в азербайджанскую глубинку, чтобы хотя бы узнать, чем там живут люди, какие там проблемы. Фильм назывался «Старый причал». Впрочем, его и сейчас время от времени крутят по бакинскому телевидению. Соавтор, кажется, меня ненавидел, что не помешало ему положить в карман половину гонорара.


По моим сценариям, помимо Баку, снимались фильмы художественные и документальные в Москве, Свердловске, на студиях других городов, по моей пьесе был поставлен спектакль. Случай довольно типичный: немало выпускников сценарного факультета ВГИКа в начале пути занимались кинокритикой, чтобы потом полностью переключиться на сочинение собственных экранных историй. Я двигался в том же направлении. Направление этого движения круто изменилось в феврале 1988 года, когда на нас обрушился камнепад армянского сепаратизма и началось карабахское противостояние, принесшее неисчислимые беды двум народам.


Все сразу резко изменилось – и вокруг, и внутри меня самого. Заниматься придумыванием сюжетов, когда запульсировала болью живая плоть действительности, я уже не мог. Помню свои ощущения: по отношению к моему народу творится гнусная несправедливость, мой народ распинают, это происходит на глазах всего мира, но никому до этого нет никакого дела. Не слышно было ни единого слова сочувствия. На стороне же армян – весь интеллектуальный «бомонд» Москвы.


Армянская кликушеская риторика об «освободительной борьбе», с шулерской точностью подверстанная к горбачевской «перестройке», была активно поддержана московской «демократической» общественностью и прессой. В тогдашних «Московских новостях», «Огоньке», других изданиях появлялись десятки материалов, «идейных» и проплаченных, исключительно проармянских по духу и содержанию. Много писалось о неимоверно важном вкладе армян в мировую культуру и, конечно, об армянской «многострадальности». Темы же азербайджанского страдания вообще не существовало.


И, может, самое обидное тогда для меня было похожее на приговор непонимание коллег, недавних приятелей: «Старик, ты же нормальный человек, но что же твои творят там с несчастными армянами?» Без малейшего желания выслушать, попытаться понять. Карабах, кроме всего прочего, стал еще и барьером между мной и многими теми, кого я раньше уважал.


Если бы до тех событий меня спросили, что такое национальное достоинство, я, наверное, сказал бы, что-нибудь о любви к родине, своему народу, о величии своей культуры. Я понял, что это такое, когда Азербайджан предали и стали убивать. Национальное достоинство – это жгучая обида, что с твоей родиной проделывают такое. Это ярость по поводу происходящего на твоей родине и почти невыносимая ненависть к ее палачам. Это ощущение, что тебя поджаривают на медленном огне. Это чувство, одновременно вмещающее все только что перечисленное, и оно растет в тебе так быстро, что скоро делается тесно и больно сердцу в груди. Национальное достоинство не требует доказательств и алиби. Оно возникает как выплеск из летаргии, и ты вдруг с ослепительной ясностью понимаешь, что ты – азербайджанец и не можешь, не имеешь права сидеть сложа руки и только жаловаться соотечественникам на превратности судьбы исторической родины, полагая, что бесконечно жаловаться – это и есть исполнение своего национального долга.


Когда в моей голове возникла мысль о самиздатовской газете, она сильно удивила меня самого. Потому как не к лицу вроде бы немолодому профессионалу, отцу семейства заниматься в своей крохотной «двушке» изготовлением крамольного «самопала». Но других возможностей защищаться и контратаковать у нас тогда в Москве не имелось.


Делали газету «могучей кучкой» – я, моя жена, печатавшая тексты на машинке «Оптима», и молодой человек по имени Теймур, который отвечал за типографские дела и распространение. Называлась газета «Умид» («Надежда»), выходила на восьми полосах форматом А-3, как сегодняшняя «Комсомолка», тиражом до 5 тыс. экземпляров. Старались выпускать не меньше двух раз в месяц. Мой покойный друг, прекрасный художник Володя Четвериков, нарисовал логотип. Слово «Умид» обвивала колючая проволока.


Самиздат долго не живет. Не только из-за спецслужб, которые рано или поздно о нем пронюхивают и принимают известные меры. Но конец 80-х все же отличался от, скажем, конца 70-х, когда за самиздат просто сажали. Мне строгим голосом по телефону только посоветовали «сделать серьезные выводы» и не осложнять жизнь себе и окружающим. При этом проявили полную осведомленность и об обстоятельствах моего ухода из «Сов. культуры», и о нынешней моей, помимо самиздата, профессиональной занятости. Это, конечно, был невиданный для КГБ либерализм, настолько изменились времена. Но мне от этого разговора стало очень неуютно. Дело в том, что я мог сильно подставить интеллигентнейшего главного редактора журнала «Советский музей» Юрия Петровича Пищулина, не побоявшегося взять меня на работу после скандального ухода из газеты ЦК.


Специально под меня придумали в журнале «отдел актуальных проблем», который я один и представлял. Что же касается специфики, дотоле мне не ведомой, то, проштудировав подшивку «Сов. музея», я быстро постиг суть основных проблем «музейного дела», связанных с экспозициями, запасниками, категориями и т.д. Я ездил от журнала то в Туву – писать об орхоно-енисейских рунах, то во Львов – знакомиться с тамошними музеями и любоваться чудесной готикой, то в родной Баку – живописать о Гобустане и Ичери-Шехер. Словом, мне было там по-настоящему хорошо, и я хвалил себя, что не соблазнился предложениями «Московских новостей», которые после начала карабахских дел Егор Яковлев превратил в рупор антиазербайджанских сил и из которых, естественно, из-за этого я очень скоро ушел бы, громко хлопнув дверью. И теперь я сильно переживал, что милейшего Юрия Петровича вызовут в «контору», отчитают, как мальчишку, что пригрел «махрового националиста», и покажут «Умид», где я, как сейчас выражаются, отрывался по полной, меньше всего заботясь о политкорректности по отношению к властям.


Были еще моменты. Катастрофически не хватало авторов, отчего почти все номера, под разными псевдонимами, наполнялись моими писаниями. Долго такой конвейер выдержать не под силу никому. Раздражала хроническая нехватка денег, поскольку все держалось на спорадических доброхотских подаяниях, а любое периодическое издание, пусть и самиздатовское, требует постоянного финансового обеспечения. Доходили, правда, до меня слухи, что «Умид», который, как говорится, на голом энтузиазме я клепал ночами на собственной кухне, распространялся за неплохую цену. Но слухи и есть слухи. Главное же заключалось в том, что чем дальше, тем яснее я понимал, что самиздат – это все-таки способ успокоить свою совесть, что в трудное время не бездействовал и что реальное воздействие самиздатовской газеты на общественное мнение никак не сопоставимо с возможностями легального, профессионально исполняемого, выходящего значительно большим тиражом, централизованно и широко распространяемого издания. Такую газету мы, преодолев очень серьезные препоны, в конце концов создали. Это был еженедельник «Панорама Азербайджана», выходил он тиражом около 40 тысяч экземпляров, что для национальной газеты, издававшейся в Москве, и по тем временам было достаточно солидно. Распространялась «Панорама…» по всему Союзу. Ее ждали, читали, обсуждали. Со мною вместе газету делал такой ас журналистской профессии, как бывший главный редактор «Бакинского рабочего», большой азербайджанский патриот Геннадий Григорьевич Глушков, да будет ему пухом московская земля. Мы понимали друг друга с полуслова и, скажу без ложной скромности, делали газету серьезную и острую. Она и воздействовала на общественное мнение, мы знали это по опросам и многочисленным письмам, вполне серьезно.


Но это все было уже после «черного января».

Окончание в следующем номере