Январь 15th, 2007 | 12:00 дп

Корона для королевы

  • Елена ТВЕРДИСЛОВА
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Солнечный город… Город ветров… Интернациональный город… Все это – Баку, про который когда-то Черчилль сказал: «Если нефть – королева, то Баку – ее корона»
Здесь была проложена первая электричка! Заметная доля Нобелевской премии – отсюда. Открыт едва ли не первый кинотеатр в Европе, по крайней мере в пределах имперской России. Легко сосуществовали восточная и западная ментальности, а привычки и обычаи без всяких помех соседствовали с новыми веяниями и умело усваивались, создав особый этнос: бакинец.

Что ж удивляться, что именно азербайджанская женщина первая из мусульманок сбросила с головы чадру? Ей даже памятник в Баку установлен. Чувство собственного достоинства. Не норов, а характер, не кротость, а деятельность, воспитание детей в идеальном послушании. Не то что спорить, ответить никто из них не смеет, сколько бы лет им ни было: неукоснительно соблюдаемая традиция, ощущаемая в нынешнем водовороте событий: где достать деньги, как устроиться на работу, сохранить семью, если кормилец уехал на заработки, а сквозь это боль за судьбу своей нации. За что ей такая доля?


Каждый народ собственную участь видит всегда трагично и обособленно, мало кто ищет схожие с другими народами ситуации, а между тем они имеются всегда. Мне кажется, что азербайджанцы проходят сегодня тот этап, через который еще совсем недавно прошли поляки. Как известно, Польша, поделенная между тремя великими державами – Россией, Пруссией и Австро-Венгерской (Габсбургской) империей, в конце восемнадцатого века утратила свою независимость и так, растерзанная на части, просуществовала более полутораста лет. Но именно такие условия – попрания справедливости – и выковывают стремление постоять за себя. Невольно на ум приходит вывод одного польского священника, сказавшего однажды, что без подлинного послушания в религии нет не только веры, но нет и свободы. А свобода – это не вседозволенность и возможность ездить в любую страну, куда ни заблагорассудится, свобода – это адекватное понимание ситуации, в которой находится нация, и знание возможностей, с помощью которых она может подтвердить право на свое самобытное существование. И в этом азербайджанцам, сохранившим прежде всего в быту верность своей религии, тоже близки поляки. Папа-поляк Иоанн Павел II в Азербайджане молился за этот край: «Дорогой моему сердцу азербайджанский народ…»


Азербайджанцы легко входят в культуру другой религиозной среды – наблюдала их на православной Пасхе, где следом за молитвой и освящением куличей батюшкой, начали танцевать яллу – на удивление изящный танец: смотришь на него и думаешь – как легко его усвоить, да попробуй, повтори! Южные народы умеют встать в круг и держать его.


Не поймешь, к чему стремятся азербайджанцы: то ли поладить с собственной душой, успокоить ее, утихомирить любой ценой и не думать ни о чем больше, то ли наоборот, разжечь в себе горечь и гнев, поднимающиеся со дна ее, а то и просто приспособиться к переменам, из-за которых кажется, что все рушится прямо на глазах, и брызги разбушевавшегося моря, стихия которого тут не такой уж редкий гость, бьет и бьет о парапет когда-то уверенной в себе набережной.


Неряшливый и замызганный, откровенно опустившийся, тут даже новостройки не отгораживаются от других домов, ничем не драпируются, лишь заборы скрывают доставляемые материалы, чтобы не украли, да пыль кружит, как дым над пепелищем. Все строится, а кажется – разрушается. Улицы одной из самых красивых столиц мира напоминают захолустный городок. Рядом с возводимыми башнями (такими же, как везде, и у нас в Москве тоже) старые здания выглядят раритетом, не скрывающим прошлой имперской мощи, когда-то украшавшей Баку, да зданиями этими никто не занимается, и потихоньку ветшают, пока совсем не обвалятся, чтобы уступить место новой дылде…


Мы все хорошо знаем, как пагубна была устремленность нашей социалистической жизни в вечное будущее, но не менее опасен поворот в вечное прошлое, и то и другое отнимает настоящее, и тогда нет вообще ничего: ни воспоминаний о том, что было, ни мечты о том, что будет, все размыто. И каким патриотизмом напитывать молодое поколение, если билет во Дворец Ширваншахов стоит чуть ли не два доллара? И стоят в тишине и безлюдии, как того требовала когда-то атмосфера Дворца, его отреставрированные покои, однако всем известно: дом, который не навещают люди, быстро приходит в негодность. Стареет не только человек, стареют музеи, идеи, эпохи.


Баку, о котором сложено столько красивых песен, легенд, сказаний, похож сейчас на брошенную женщину, которой безразлично, как она выглядит, и любишь ее жалостливой любовью, тогда как ей хочется совсем иных чувств. Жалость для нее унизительна.


Без ощущения настоящего времени себя не почувствовать, не познать и, разумеется, не изменить. И тем не менее бакинцам это удается… Как? С помощью природы! Она не позволит застыть, резко меняя погоду, которая заявляет о себе ярко, красочно, без полутонов. Летняя жара в сочетании с морским воздухом – улавливаешь его уже в аэропорту – набрасывает флер неги и лени: прямо на курорт пожаловала! И духота не страшит, нет ничего лучше, как посидеть в чайхане где-нибудь на берегу бассейна-водоема-озерка и попить чай с вареньем из фейхоа-инжира-айвы или с колотым сахарком вприкуску… Чай действительно особый, не случайно Чингиз Гусейнов – мой муж и первый провожатый по городу – всегда с тоской говорит, что в Москве ему все равно, какой пить, ибо ни в какое сравнение не идет с бакинским, и не поймешь, в чем секрет – в заварке, способе его заваривать, или в особенности воды…


А потом побродить по Старой крепости, дивясь извилинам ее хитрой архитектуры, лестницы то в тупик заведут, то к двери направят, за ней – целый мир, а то внезапно откроют простор, которому глаза мало: бинокль подавай!


Лесенки, переходы, закоулки, дворы, итальянские дворики, навесные балконы, словно еще один этаж у дома, превращают хождение по городу в поиск сокровищ: не может быть, чтобы за стенами таких домов не прятали клады. В комнате, куда нас поместил, отведя, разумеется, лучшую, брат Чингиза Аликрам, ныне покойный, – огромный камин, величавый и изящный одновременно, в барочном блеске белого фарфора с золотыми рюшками, что так любил фен дю сьекль (стиль рубежа XIX – XX веков), с завитушками вокруг расположенных по фасаду кругов, напоминающих тарелки, – чем не буфет?


Традиция в традиции… Игры зеркальных отражений, у которых есть свои фокусы и повороты…


Строг и ковровый орнамент, в котором все четко и отмерено: ложится квадрат – дом будет, ромб – женщина, а ромб в квадрате, выходит, – жена в доме; рога (со времен Чернобаранных, или Каракоюнлу) олицетворяют мужество (и как не похожи они на наш образ рогатых, кому изменяют); соты всегда выражали богатство; покоится рисунок в обрамлении, олицетворяющем Бога… Непроста красочная удаль ковра, хоть и мягок он и служит человеку века… Руки, кожа на ладонях и пальцах дубеют от постоянного удара по нитям-струнам, натянутым на ткацкий станок, над которым раскачиваются разноцветные мотки пряжи, точно колокола в воскресный праздничный день на высокой колокольне.


Прекрасные художники живут в Баку, их ковры и картины – узоры, по которым, как талые ручьи с горных вершин весной, несется радость созидания, каждая минута окрашена любовью к Богу. В этой любви есть своя философия, в которой сомнение требует уважения, рабство закрывает Всевышнего, а смирение превыше богатства. «Если я – город веры, то Али – врата города», – говорил Мухаммед, имея в виду силу и значимость религии. Но что первичнее и важнее – религия или искусство? Человек в ладу с самим собой и своей совестью там, где оба начала поладили у него внутри…


Утренний чай с его неповторимым ароматом и привкусом чабреца особенно сладок – как продолжение приятного сна.


И с лихвой заменит рюмку водки, если дует пронзительный ветер и резкий холод забирается за воротник, бокал красного вина за воскресным обедом и глоток коньяка во время задушевной беседы.

Помимо этих красок, которых намного больше – всех не перечислить, в нем еще заключена своя собственная энергия, которая, как огонь на Янар даге – Горящей горе, никогда не должна исчезнуть, если источник беречь, а не черпать из него на потребу желаниям, которых всегда больше, чем нужно.