Март 15th, 2007 | 12:00 дп

Слово прощания

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Прилагательное «последний» иногда звучит абсолютно безнадежно

Во время нашей последней встречи в редакции «АК» Этибар Джафаров оставил у меня на столе семнадцатистраничную копию своего последнего проекта, и попросил оказать информационную поддержку, если дело пойдет. Речь шла о международном джазовом конкурсе-фестивале имени Вагифа Мустафа-заде, идеей которого он был чрезвычайно увлечен последнее время. Он собирался лететь в Баку для получения высочайшей «отмашки» и всего прочего необходимого для запуска проекта, составленного с глобалистским размахом. Тот полет на родину тоже оказался последним. А проект, если когда-либо будет реализован, то едва ли столь масштабно, потому что идеи часто умирают, когда умирают их авторы.


Этибару Джафарову, Эдуарду, как его в годы стрингерства звали коллеги-операторы, было всего 49 лет.


Его окна долгие годы выходили на войну. Он снимал в десятках горячих точек, от Нагорного Карабаха до Сьерра-Леоне, глаз его камеры отслеживал «ввод войск» в Баку в 1990-м и горящие танки в Грозном пятью годами позже. За свои фронтовые съемки был не раз отмечен наградами. Потом он сделал документальный фильм «Стрингер» – о том, что это такое, снимать войну.


Этибар тоже был вгиковец; несколько лет назад мы сидели как-то и говорили о кино, и я вдруг попросил его вспомнить какой-нибудь эпизод, которому он был свидетель, хотел бы запечатлеть, но по какой-то причине этого не сделал. Он рассказал о солдате-федерале, который снял с убитого им чеченца-боевика добротные ботинки и хорошие теплые носки, а потом, подумав, снял свои, штопаные-латаные, и натянул их на ноги убитого. На вопрос, зачем он так поступил, солдат ответил изумленно: «А что, ему босым, что ли, здесь лежать?» Мы поговорили еще о том, как меняется уважение к чужой жизни и смерти на войне. Я посоветовал тогда Этибару эти истории записывать, необязательно для публикации, просто от каких-то давящих память и душу вещей следует освобождаться, писание – не самый худший способ. Да, наверное, ты прав, сказал тогда Этибар. Не знаю, начал ли он писать…


Тогда же, помню, я спросил его, не устал ли мотаться с камерой по миру, снимая горе? Он ответил страшными, на мой взгляд, словами: на войну тоже подсаживаешься, как на иглу. Но устал, сказал он, конечно, устал. Надо соскакивать, переходить к мирной жизни, попробовать с ней ужиться.


И перешел. Не странно ли: человек, не получивший ни царапины в горячих точках, по возвращении из последней поездки в Баку, где не знаю чем завершились его переговоры о джазовом проекте, тихо умер во сне от кровоизлияния в мозг.


Он казался человеком необыкновенно контактным, легким и общительным. Но за этой шторой угадывалась личность одинокая, не слишком счастливая, неприкаянная. Перестав стрингерствовать, он то и дело загорался новыми идеями, всегда исключительно масштабными – то о создании студии, то о продюсерском бюро, всем об этих проектах увлеченно рассказывал, пытался заинтересовать своими задумками людей денежных, не сильно, правда, в этом преуспевая и вызывая кривотолки. С последним своим проектом связывал очень большие надежды; надежда умерла последней.

Этибар был нашим товарищем и коллегой. Мы будем помнить о нем.