Апрель 12th, 2007 | 12:00 дп

Знать «Другого»?

  • Гейдар ДЖЕМАЛЬ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Продолжаем дискуссию, которую в нашей газете открыла публикация М.Назарли «Знать или не знать?»
На протяжении поколений европоцентричная культура, ставшая в значительной степени – через процесс глобализации – мировой, именовала «другим» человека, принадлежащего к традиционным цивилизациям внеевропейского осевого ареала. Сначала этот «другой» был однозначный оппонент всего позитивного, классический варвар, ценности, эстетика и культура которого заслуживали в лучшем случае лишь брезгливого и поверхностного «изучения» колониальными этнографами. Затем, в 30-е годы, в Европе вдруг пробудилась мода на «другого». Авангардисты стали раскручивать африканскую скульптуру, персидские и индийские миниатюры, резьбу с острова Бали и т.п. «Другой» стал салонным гостем (вроде Сергея Есенина в лаптях на приеме у царицы), а европоцентризм подвергся некоторой критике.

Наконец, после Второй мировой войны эта фаза вообще перешла в демократических и либеральных кругах в культ «другого». Возникло идеологическое явление, именуемое «тьермондизмом» (от французского слова, означающего «третий мир»). Левые фракции этой волны перешли в маоизм, кастризм и т.д.


Игры с «тьермондизмом» резко закончились, как только на авансцену истории выступил политический ислам. В западной культуре, в кино, в комиксах вновь появился уже полузабытый «другой» с каннибальскими склонностями и острыми клыками и когтями за неимением более серьезного оружия.


За это время третий мир так привык к заигрыванию леволиберальных и демократических кругов Запада с собой, что уже почти забыл, что «другой» – это именно он: мусульманин, китаец, венесуэльский индеец.


Так сложилось, что в идеологическом плане за экзистенциальное бытие и субъектность «другого» уже 14 веков отвечает ислам. Вообще наша цивилизация явилась в свое время как ответ на бинарное противостояние Востока и Запада, ромеев-византийцев, с одной стороны, и иранской державы – с другой. Ислам стал вызовом геополитике римского образца, которая делит мир на мегаполис и провинцию, метрополию, где живут люди, и периферию, в которой обитают собакоголовые монстры. На тысячу лет ислам стал единственным подлинным субъектом в многообразном и многофракционном теле человечества, субъектом, говорящим о конечных смыслах большой истории.


Сегодня оказывается, что за последние 400 лет этот субъект утерял очень много из того цивилизационного и политического know how, из вошедших в исламский обиход общественных технологий. Это стало вопиюще ясно, когда на передний план политического дискурса с исламской стороны выступил бывший президент Ирана Мохаммад Хатеми, который построил свое обращение к миру на контрапункте к ставшему знаменитым тезису С.Хантингтона о «столкновении цивилизаций». Хантингтон был звеном в европейской исторической школе, в которую входили также Шпенглер и Тойнби (а еще раньше, в России, Данилевский) и которая настаивала не на социально-классовых механизмах, движущих историей, а на том, что исторический процесс представляет собой череду вспышками являющихся на сцену цивилизаций, каждая из которых – это «вещь в себе». В нормальном процессе эти цивилизации сменяют друг друга, но к концу истории процесс смены запаздывает, цивилизации толпятся вместе на одном пятачке и, как в настоящей очереди за хлебом, начинают пихаться локтями. Схема убогая, но после крушения марксизма как целостной картины механизма истории она получила шанс на серьезное распространение в образованщицких околоинтеллектуальных кругах.


Господин Хатеми, к сожалению, не нашел ничего лучше, как попросту перевернуть ее, с известным клерикальным благодушием предложив объединяться вокруг всего хорошего против всего плохого. «Диалог цивилизаций» на какое-то время стал дежурным слоганом на всяких гуманитарных форумах и юнесковских посиделках, уцелевших от горбачевской оттепели.


Парадоксально, но пришедший ему на смену президент Ахмадинежад в гораздо большей степени осуществил на практике идею этого самого диалога. Его острая полемика с Западом по поводу границ художественной свободы датских карикатуристов или адекватности табу на тему холокоста при всей скандальности и антиполиткорректности сделали больше в плане соприкосновения антагонистических менталитетов, чем все келейные посиделки между кардиналами, митрополитами и аятоллами.


Тем не менее, на наш взгляд, третий мир и его духовно-политический авангард – исламская умма – продолжают оставаться беззащитными перед информационной и политтехнологической машиной Запада. И это происходит главным образом потому, что ислам не располагает таким же технологическим осевым интеллектуальным инструментом, как используемая в западных методиках категория «другой».


Да, разумеется, в шариате существуют разработанные понятия, описывающие немусульман в их различных степенях отчуждения от истины откровения: мунафики, кафиры, мушрики, но это категории фикха (шариатское право), они не оперативны для понимания того, как устроены и чем живут существа, скрытые под этими категориями.


Проще говоря, на Западе есть исламоведение, а в исламе нет куфрологии!


Более того, в исламе не существует и – да простят мне этот варваризм – мушриковедения, то есть изучения политеистических заблуждений, традиционной языческой метафизики. Не существует же всего этого по той причине, что мусульмане с ужасом отторгают саму идею сравнительного религиоведения. Ведь оно предполагает методологически обязательное объективное изучение не только духовного противника, но и самого себя. Мусульмане же привыкли воспринимать себя с некритическим оптимизмом, уходить от самоанализа, поэтому, как следствие, любая попытка хотя бы описать «другого» сводится к набору банальностей и беспомощных клише вроде крайне неудачной работы Мортезалари «Запад глазами мусульманина».


Неспособность методологически проникнуть в шестеренки и пружинки, благодаря которым «тикают» люди с иначе устроенными головой и сердцем, ведет к опаснейшим иллюзиям. Большинство мусульман, даже живущих в Европе, фатально не понимают Запад. Особенно это проявляется на примере азербайджанцев, в первую очередь нашей интеллигенции.

В силу идеологической конъюнктуры, феномена психологической зависимости от русской культурной субъектности, влиявшей на азербайджанцев уже с XIX века, наш народ к моменту роспуска КПСС обладал наиболее деформированными представлениями о Западе как о царстве прогресса и справедливости. Именно связанные с этим ложные ожидания привели Азербайджан в сегодняшнюю геополитическую ситуацию, выход из которой может быть найден только через формулирование новых подходов и кристаллизацию нового сознания. Возможно, тогда наш опыт пригодился бы и всей полуторамиллиардной исламской общине, которая является сегодня жертвой небывалой по ярости информационной войны, развязанной правящими элитами Запада.