Июнь 15th, 2007 | 12:00 дп

Ампир на Бурденко

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Как мы с памятником спасали друг друга
После киноинститута меня взяли в штат газеты «Советская культура», высветились интересные перспективы. Куда хуже, чем с трудоустройством, обстояло дело с бытом. Наше с моей женой, выпускницей МГУ, тогдашнее московское существование точнее всего характеризует фраза «ни кола, ни двора». Сами мы были не местные; голь перекатная буквально: то и дело перекатывались с кое-какой одежонкой и книгами с постоя на постой. В «Советской культуре» московскую прописку и жилье обещали, но их еще следовало выслужить, а жить хотелось сегодня и здесь.

Голь, как известно, на выдумку горазда. В ту пору моя жена служила инспектором в Главном московском управлении охраны памятников архитектуры. Надо сказать, на объектах, которые инспектора «курировали», они пользовались внушительными правами и полномочиями. Многие неповторимые черты на изувеченном советской властью историческом облике российской столицы сохранились лишь благодаря самоотверженной непреклонности и неподкупности работавших за гроши искусствоведов, недавних студентов и студенток истфака МГУ. Случались забавные ситуации и персонажи. Например, на трудных переговорах с моей супругой по поводу замены фрамуги в окне в Новодевичьем монастыре мог появиться осанистый батюшка в рясе и в бороде и пробасить в оную окладистую заросль свои резоны относительно необходимости перемен в окне.


Памятник, о котором я хочу рассказать, известен как дом Палибина. Он маленький, но для меня значительней многих величественных. Улица Бурденко, 23. Последний в Москве деревянный ампирный дом начала XIX века; двухэтажный, на фасаде крылатые мифологические фигурки; рядом серая глыба военной академии им.М.Фрунзе, разные посольства. Ныне дом идеально отреставрирован и недоступен, это вотчина реставратора и яростного охранителя любой русской старины Савелия Ямщикова. В 1979-м, когда начался наш семейный роман с памятником, он был в аховом состоянии, открыт и уличным котам, и выпивающим тов. офицерам из академии, и всякому сброду с соседней Плющихи. Мы прожили в ампире четыре года, выехали уже с двумя народившимися за это время дочками. А вот как вообще стало возможно въехать жить в памятник – это история, достойная кисти Дали, столько в ней ядреного советского сюра.


В бумагах о правах и обязанностях инспектора-искусствоведа на реставрируемом объекте была строка, гласящая, что в период реставрационных работ инспектор имеет право, если того требует дело, даже жить на объекте. Ухватившись за эту строку, мы и сказали: а почему нет? Интеллигентное начальство жены наше, скажем так, не вполне ординарное желание восприняло с пониманием, решение сопутствующих проблем предоставив нам самим. И мы въехали в дом с резными изразцами ручной росписи, с дивной красоты росписями на потолке, которые еще предстояло открыть, ибо после революции, когда ампирный памятник превратили в коммунальный клоповник, вся эта красота была забита войлоком и дранкой, испохаблена перегородками и прочим уродством. Дом, между прочим, связывали с именами людей известных, в нем, говорили, бывали Лермонтов и Блок; мы из поэтов видели там только Роберта Рождественского, уж не знаю, по какой надобности навещавшего.


А первый визит нанес участковый капитан милиции. Спросил, сурово супя брови, кто такие и по какому-такому праву обретаетесь на отселенном объекте? Дом был отселен совсем недавно, и многолетние следы убогого общежития в столь благородной облатке присутствовали повсеместно. С карты города дом был как бы стерт, письма сюда уже не носили, но телефон работал. Отопление отключили, отчего зимой в доме мы ходили в валенках, но электричество и газ подавали. Голубого топлива, правда, в одну из лютых зим нас тоже хотели лишить, уже и яма зияла перед воротами, и жила жизнетворящая, сиречь труба, обнажилась, но, углядев в лице бригадира копальщиков семитские черты, я отправил на переговоры с ним квартировавшего у нас тогда драматурга Фиму Абрамова, и вскорости бригадир, оказавшийся любителем поэзии Бродского, слушал мой страстный тост в свою честь – и яма была засыпана, мы остались при газе.


Так вот, на вопрос участкового «Кто такие?» я молча достал редакционное удостоверение «Сов. культуры», развернув которое он прочитал слова: «Газета Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза». Озадаченный капитан несколько раз переводил взгляд с меня на мою фотографию на бланке удостоверения, потом козырнул, сказал торжественно: «Понял!». Повернулся уходить – и вновь обернулся: «Задание?» Лучшей подсказки было не придумать. «Товарищ капитан, это не подлежит огласке!» – подтвердил я, понизив голос до значительного. «Понял!» – снова козырнул участковый и ушел, унося тайну. Больше милиция нас не беспокоила.


Решительными действиями удалось избавиться и от бродяг с вытекающими последствиями, и от слушателей академии, превративших двор памятника в ресторан под открытым небом. Одно время я даже был платным сторожем дома, у меня даже «ксива» сохранилась – это когда хозяева павильона по мясу на ВДНХ, того самого, на котором стоит огромный очень натуралистичный каменный бык, которого снизу лучше внимательно не разглядывать, особенно если рядом дети, когда хозяева этого великолепия положили глаз на наш ампир, желая освоить его. Несколько раз мне от щедрот мясного хозяйства перепадали даже мясо-колбасные заказы умопомрачительного состава и объема по тем несытым временам. Продолжал я при этом работать в газете. Увы, лафа с «мясниками» кончилась тотчас, когда они поняли, что ампир им не светит.


Зимовали мы в доме в валенках, зато какие весны и лета мы прожили на Бурденко, 23: теперь так не жить! Как стучали в окно ветви боярышника, цветение которого Арсений Тарковский назвал «розовой пеной». А какие шашлыки мы жарили в том дворе в самом сердце Москвы, отдирая черные доски от сарайчиков с разбегающимися крысами из коммунального прошлого. На наши шашлыки набивались ребята с азербайджанского актерского ВГИКовского курса, который вел Евгений Матвеев, пели национальные песни. По-первости дымом и запахом возмутились соседи из старого одноэтажного дома, чья стена выходила к нам во двор; я положил на большую тарелку два шампура с горячим парящим шашлыком и две рюмки водки, постучался к ним в окно – и надо было видеть и слышать немного растерянные благодарные лица и слова. Они ответствовали, наложив в ту же тарелку фруктов. Мы прожили добрыми соседями все четыре года.


А еще, естественно, у тех костров пелись песни Галича и Окуджавы, грелись друзья, уезжавшие на ПМЖ в США и Израиль. Одной семье из Петрозаводска отказала в крове близкая родня, они прожили у нас больше месяца, до самого отъезда в Америку. Такой у нас был дом.


Заброшенные дома быстро разрушаются и гибнут. Так что, живя в памятнике, мы и спасали его, и в известном смысле сохраняли для культуры, ибо до реставрации тогда было еще ой как не близко. А дом спасал нас, замечательный у нас сложился союз. Нас дважды в этом доме грабили; второй раз оставили, можно сказать, раздетыми перед надвигавшейся зимой. Но особенно жалко было украденной «Махабхараты», большой редкости в эпоху голода и книжного. Перед самым нашим выездом, когда «Сов.культура» вместо обещанной московской выделила мне квартиру в Домодедове, рухнул один из потолков в памятнике. Это уже был знак: пора, ребята!

Однажды знакомая кинодокументалистка поинтересовалась: как все-таки получилось, что вы живете в памятнике? Я для прикола и нагородил ей, что являюсь потомком, по азербайджанской линии, декабриста Трубецкого, это их фамильный городской особняк, и поскольку я последний наследник фамилии по прямой, то и… Она вознамерилась снять фильм про эту замечательную историю и связь времен, и так зажглась, что мне долго было совестно открывать ей правду. Иногда, попадая на улицу Бурденко, я подолгу стою у закрытых ворот дома, никакого отношения к декабристам не имеющего, но имеющего прямое отношение к жизни моей семьи. В контексте нашей московской эпопеи он занимает совершенно особенное место. Их не так уж много, домов на земле, где мы были счастливы. Даже если зимой приходилось ходить в валенках по узорчатому паркету.