Октябрь 18th, 2007 | 12:00 дп

Остаться человеком

  • Чингиз АЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Голодные, холодные послевоенные годы… Не было ни дня, чтобы даже в самых отдаленных селах Азербайджана не появлялись беженцы из России, хотя бы два-три. Все на одно лицо: крайне истощенные женщины и вцепившиеся в их руки чумазые дети. Оглядываясь с высоты прожитых мною немалых лет, отчетливо вижу эти впалые детские лица и следы на них, они особенно выделялись – чистые борозды на грязных лицах. Следы слез, тянущиеся из-под глаз к подбородку. Не припомню ни одного взрослого лица с подобными отметинами. Неужели взрослые не плакали? Может, они выплакали все слезы в России, где по воле злой судьбы ломалось счастье, разрушалась семья, а может, детские слезы особого состава – более очищающие?

Шли они задумчиво и тихо, но забитыми не были. В их движениях чувствовалась уверенность и даже какая-то гордость. Может быть, сознанием того, что они не какие-нибудь бродяги, а жены, сестры, матери воинов, отдавших свою жизнь за защиту родной земли и за свободу людей, которые живут на ней; а может, от осознания того, что они являются гражданами огромной страны, и если сегодня тяжело на Руси, то есть добрые соседи, на которых можно положиться.
Мимо какого бы дома они ни проходили, всегда выходил кто-нибудь и приглашал их к себе в гости. Многие соглашались, заходили, угощались чем Бог послал, отдыхали, сколько хотели, шли дальше. А если кто-то не заходил в дом, то ему обязательно выносили что-нибудь съедобное в дорогу. Немало тех, кто соглашался зайти в гости, погостив день-два, оставались навсегда, сливаясь в единую семью, вместе честно трудились и по-братски делили радости и невзгоды времени. Таких семей, в которых жили русские беженцы, было много. Долгую жизнь провела у нашего дальнего родственника тетя Катя. Я помню, как она появилась в нашем селе.
Тетя Катя (так звали ее все), высокая сутуловатая женщина с седой и слегка трясущейся головой, шла не по дороге и обочинам, как все, а по дворам. С длинной палкой в одной руке, с черной клеенчатой сумкой – в другой. Такие сумки были почти у всех беженцев.
Она шла бодро, можно сказать, величественно, и то ли пела какую-то песню времен своей молодости, то ли читала молитву, то ли просто разговаривала сама с собой. Упираясь к ее ноге, шла маленькая, пепельного цвета собачонка. Со стороны казалось, что она выросла прямо из ноги ее и составляет с нею нечто неделимое. Я сидел на земле у торца нашей деревенской школы и мастерил дудук из свежесрубленного камыша, когда она вышла из школьного сада в нескольких метрах от меня. И сразу же собачонка эта, оторвавшись от ноги хозяйки, с громким лаем бросилась ко мне. Жутко перепугавшись, я, разумеется, дал тягу, оставив на земле все свои музыкальные заготовки, бежал к самому близкому от школы дому. Это был дом нашего дальнего родственника Исмаила.
Исмаил был совсем молодым человеком. Но успел повоевать против немцев где-то в Европе несколько месяцев. Этого ему было достаточно, чтобы научиться сносно говорить и писать по-русски. Именно это обстоятельство сыграло решающую роль в том, что когда он раненым вернулся в село, его без всяких волокит назначили на должность секретаря сельского совета, с которой, надо сказать, он весьма успешно справлялся. Исмаил был дома. Обедал. Услышав мой прерывистый рассказ, он громко рассмеялся. Он вообще был очень веселым парнем. Даже в самом серьезном деле всегда находил что-нибудь смешное и громко, заразительно смеялся. Отставив обед, взял меня за руку и вышел из дома.
Увидев нас, собачонка ринулась в нашу сторону. Я был не прочь опять унести ноги, но Исмаил не дал. «Не бойся, – сказал он, – это обычная шавка, они больше кричат, чем делают, не то что наши волкодавы». Не добежав до нас метра два, собака прыгнула вверх, выполнила какой-то головокружительный трюк и прытью помчалась к своей хозяйке, выполняя по пути еще разные акробатические штучки. Картина была настолько смешна, что я, забыв о приличии, звонко захохотал. Исмаил же стоял тихо. Было заметно, что ему стоит огромного труда сдерживаться и не дать волю смеху. Но молодым людям громко смеяться, так же как и громко говорить в присутствии пожилых людей, не пристало. Так учили нас с детства.
Подойдя поближе, старуха остановилась. Поздоровавшись, пальцем ткнула себя в грудь: «Я тетя Катя». Показала и на собачку – «а это Тузик», дав при этом Тузику довольно увесистого пинка под зад. Бедная собачонка, отпрыгнув, взвизгнула, издав звук, похожий на «за что?». Исмаил также представился и пригласил старуху зайти в дом, отдохнуть с дороги, подкрепиться, чем Бог послал. Оставив Тузика на балконе, он привел старуху в комнату, где среди самодельных станков и приспособлений для прочесывания шерсти и ткания ковров сидела такая же высокая, как тетя Катя, сутуловатая, с седой головой, тоже трясущейся, старуха.
«Целый день сидишь среди этого хлама, мама, – обратился Исмаил к старухе, – свету белого не видишь. Привел я тебе подругу, вдвоем веселее будет. Но учти, тетя Катя с дороги. Надо бы сначала…» «Не учи ученого. Без тебя разберемся – с трудом поднимаясь, буркнула она. – Ты весь в отца. Покойник тоже любил гостей».
Погостив несколько дней, тетя Катя решила навсегда остаться в этой семье. Нет, не было никаких торжественных приглашений и клятв на верность. Просто тетя Катя почувствовала, что она здесь не лишняя. Проще простого: человек понял, что он не лишний, и остался. Она стала членом семьи Исмаила. Но то, чем занималась Гюльнара хала, как назвали мать Исмаила, не привлекало тетю Катю. Она попросила достать для нее лопату, грабли и вилы. На вопрос, зачем они ей, показала просторный двор и ответила вопросом: «А зачем вам эта земля нужна?»
Фронты трудовых действий у этих двух женщин были разными, но после работы большинство времени они проводили вместе. Сидя на балконе в тени виноградных лоз за стаканом чая из горного чабреца, они вспоминали о своих детских и юношеских годах, о местах, где проходили эти годы: говорили о русской бесконечности во всем и об азербайджанском великолепии, о том, как было бы хорошо, если бы не было этой войны… Не понимая языка друг друга, они сердцем вникали в суть незнакомых слов, переживали и плакали вместе. Так жила в то время тетя Катя со своим Тузиком, так жили и десятки беженцев из России в нашем отдельно взятом азербайджанском селе, о существовании которого ни тогда, ни сегодня никто не слыхал.
Разумеется, не все беженцы были добропорядочными. Преступников, как и положено, преследовали, задерживали и наказывали. Но никому и в голову не приходило срывать зло за эти преступления, совершенные где-то, на этих несчастных беженцах. Эти малограмотные, но умудренные жизнью крестьяне понимали: у преступлений нет национальности, так же как и у Бога нет религии.
Сегодня дети тогдашних азербайджанских крестьян вынуждены искать работу на бесконечных просторах России, зарабатывая на хлеб себе и оставшимся на родине семьям. В отличие от беженцев той весны, эти люди молоды и здоровы; они не христорадничают. Единственное, что им нужно, – это работа, более-менее человеческие условия обитания и простое человеческое отношение. Согласны выполнять любую работу, не претендуя на высокую зарплату. Но не редки случаи, когда приезд этих людей принимается в штыки. Без причины их вылавливают прямо на вокзалах, отнимают документы, деньги, их сажают в темную по выдуманным обвинениям, травят на них шальной местный молодняк. Мне обидно и печально.
Работая в Министерстве сельского хозяйства Азербайджана, я совершенно случайно встретился с тетей Машей. В те трудные годы она с двумя детьми поселилась в хибаре дяди Байрама, одинокого мужчины, вернувшегося с фронта без ноги. Это был самый бедный человек в нашем селе, жил исключительно за счет скудного пайка, выдаваемого семьям участников войны два раза в неделю. Но, свидетель ужасов войны, он потеснился и впустил к себе тетю Машу с двумя детьми. Они и жили у него вчетвером на один паек, когда я уехал в районный центр, чтобы продолжить учебу. И вот, зайдя в Госплан республики на несколько минут, в коридоре встречаюсь с ней. Опуская детали, скажу, что она буквально насильно потащила меня в поселок Ханлар, где в двухкомнатной квартире добротного кирпичного дома тетя Маша жила со своими уже взрослыми детьми. Я много бывал в гостях, но нигде не встречал такой теплоты, они кружились вокруг меня, тащили на стол все, что было вкусного в доме, говорили, перебивая друг друга. Долго мы просидели за разговорами, дотемна. Обнимая и целуя меня на прощанье, тетя Маша сквозь смех и слезы сказала: «Мой низкий поклон азербайджанскому народу. Если бы не вы – я и мои дети умерли бы с голоду. Вы спасли нас, и я даже не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отблагодарить вас за это».
Сегодня история, к сожалению, дает такую возможность – отблагодарить. Не нужно торжеств и привилегий, а просто встречайте азербайджанцев, не от хорошей жизни приезжающих в Россию, как люди. Как встречали бы тетя Катя и тетя Маша.