Декабрь 31st, 2007 | 12:00 дп

Весь этот джаз

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars 5,00/5 (1)
Loading ... Loading ...

Одному из корифеев американского джаза, саксофонисту Лестеру Янгу, прозванному Президентом, как-то позвонил молодой музыкант, чтобы посоветоваться. Спрашивал, ехать ли в другой город, куда его пригласили сыграть в халтуре, как на сленге назывались коммерческие концерты, вечеринки и прочая платная музыкальная развлекаловка. Путь, сомневался молодой, неблизок и недешев, стоит ли овчинка выделки? Президент спросил, кто еще там будет. Услышав имена, сказал: «Сынок, на некоторые халтуры копить надо, а не о выгоде думать».

В Москве живет один из тех корифеев, сыграть с которым считают за честь самые знаменитые в джазовом мире музыканты, а чтобы послушать его, истинные ценители преодолевают пространства неоглядные. Потому что его искусство останавливает время, и лишь когда отзвучит долгое эхо последнего аккорда, ты возвращаешься, очнувшись, оттуда, куда он тебя отправил на крыльях восхитительной музыки. Речь о выдающемся азербайджанском джазовом пианисте Вагифе Садыхове.
В том, как сложилась его судьба в искусстве и судьба вообще, есть и предопределение, и импровизация. Предопределение связано с генетикой. Дело в том, что прадедом Вагифа был выдающийся исполнитель-виртуоз из Шуши, подарившей миру ярчайшее созвездие музыкантов и певцов, создатель азербайджанского национального тара, просветитель и воспитатель целого поколения прославленных таристов Мирза Садых, которого с юности любовно называли Садыхджан. Велик его вклад в развитие музыкального искусства Азербайджана: заложив основы оригинальной национальной исполнительской школы, Мирза Садых предопределил в XIX веке рождение качественно нового этапа в мугамном искусстве Страны Огней. Сделанное Садыхджаном чрезвычайно высоко оценивал великий Узеирбек Гаджибеков. А шах Ирана за высочайшее исполнительское мастерство наградил золотой медалью «Шири-Хуршуд».
Это случилось после того, как Садыхджан победил в музыкальном состязании во дворце Насреддина – шаха многих именитых иранских мастеров игры на таре. Когда в конце турнира один из самых известных местных музыкантов вызвал Мирза Садыха на состязание, азербайджанский мастер взял нож, срезал все ладки на шейке тара и спросил: «Начнем?» Иранец признал себя побежденным без борьбы и поцеловал пальцы Садыхджана.
Эта история из тех, что навсегда остаются в анналах искусства, определяя его вершины. Спустя век правнук Садыхджана, джазовый пианист Вагиф, или Вагифчик, как прозвали его не чаявшие в нем души коллеги и ценители джаза, будет покорять Мекку этого искусства – Нью-Йорк. В Америке в 90-х годах прошлого столетия Вагиф Садыхов пробыл два месяца, вместе с известным трубачом Валерием Пономаревым много играл на джем-сейшнах с выдающимися американцами, дал два концерта в Коннектикуте… Его игра, блистательная техника, как бы ласкающее клавишу туше, чувство гармонии, драйв и стиль… Свинг, от которого негры, то есть афроамериканцы согласно нынешней политкорректности, кайфовали сразу же, безусловно признавая своего в свинговой «раскачке», в музыканте с такими не американскими именем-фамилией. Все это восхищало американцев так же, как некогда иранцев великолепное мастерство Садыхджана, чьи гены так ярко выказали себя в правнуке. Предлагали остаться в Америке, гарантировали звездную «раскрутку». Не остался. Я, говорит Вагиф, просто хотел сам увидеть и ощутить, что такое американский джаз, поиграть с большими музыкантами, и я это сделал. А связывать себя с этой страной навсегда желания у меня никогда и не было. Многие посчитали такую позицию блажью. Тогда как это характер, твердость и верность принципам.
Но все это было уже в пору зрелости, человеческой и музыкальной. А начиналось все в Баку, где Вагиф Садыхов родился в середине прошлого века, учился в знаменитой бюль-бюлевской школе, затем в консерватории… В начале я говорил об импровизации применительно к его судьбе не для пущей красивости. Просто прослеживая путь этого большого мастера, лично я совершенно определенно ощущаю джазовое, импровизационное начало в архитектуре всей его жизни, в структуре ее драматических моментов и поворотов. То, что музыка и Вагиф не разминутся, было ясно с детства: папа, известный в Баку врач, и сам очень любил музыку, и полагал, что «линия», начертанная Садыхджаном, не должна оборваться. Человек небогатый, наделав долгов, отец купил сыну пианино «Ростов-на-Дону», на котором паренек тут же, при грузчиках, сыграл на слух очень популярную тогда «Палому». Но разве нет импровизации судьбы в том, что однажды Вагиф услышал записи Оскара Питерсона и… «У меня даже голова закружилась, когда я услышал, как он играет», – вспоминает Вагиф. Пришлось папе раскошеливаться уже на магнитофон, чтобы Садыхов-младший получил возможность слушать джазовые записи, преимущественно американцев, которые в тогдашнем Баку джазовыми фанатами передавались из рук в руки, переписывались, горячо обсуждались. Так, с симфо-джаза, который он организовал еще в школе, начинались его великолепные импровизации.
На первом курсе консерватории Вагиф выступал уже с необыкновенно популярной в те годы вокальной группой «Гая». А чем не импровизационный поворот: выехав с «Гая» в Москву, он «оседает» в кафе «Молодежное» на улице Горького, в центре джазовой тусовки тогдашней Москвы, где играл «К-М квартет». Ему было тогда всего 18 лет, и он буквально ворвался и мгновенно стал своим в московском замкнутом сообществе профессиональных джазменов, куда дверь неизбранным закрыта. С тех пор и живет в Москве. Когда-то он заболел джазом, услышав игру Оскара Питерсона. Пройдет не так много времни, и уже закружатся головы его слушателей, когда он, сев за инструмент и, по обыкновению, чуть склонив голову вправо, начнет свое колдовство. И уже филигранную, полную свежих идей игру Вагифа Садыхова будут сравнивать с игрой Оскара Питерсона, Арта Тейтума, Ахмада Джалала…
«Я клавишей стаю кормил с руки», – писал Борис Пастернак. Более сорока лет занимается этим и Вагиф Садыхов, обретая в своих импровизациях ту свободу, которая свойственна только полету птиц. Ибо импровизация – это и есть свобода, которая дарит ощущение полета и нам, осчастливленным ею слушателям. Вагиф всегда жил и действовал как свободный человек. Пошел в 1973 г. в оркестр Олега Лундстрема, где проработал 5 лет, и не пошел в свое время работать к Рашиду Бейбутову, которого очень любил и который предлагал роскошные условия и преференции. Гастролировал около полугода с Муслимом Магомаевым, но продлевать контракт не стал, потому что эстрада – не его стезя. Да, он максималист в том, что касается его искусства, вопросов чести. Не всем все в его характере нравится, как и ему в окружающей действительности, музыкальной и прочей. Печалится, что и джаз не обошла стороной порча времени и нравов, братство джазменов разрушается, и дело его жизни все больше и больше превращается в шоу-бизнес, где все регулируется деньгами. Не понимает, когда какие-то люди в телеэфире говорят о том, будто их в советское время за джаз гнобили: дешевое вранье, говорит, все это, ничего подобного не припомню. Джаз не является геройством. Если ты его чувствуешь, любишь, если это твое – ты должен его играть. Если нет – то и спекулировать на этом не надо…
Вагиф Садыхов чувствует и любит джаз и творит его всегда на предельном градусе эмоций и переживания. За это он пользуется огромной любовью слушателей и безграничным уважением коллег во всем мире. Он работал в ансамбле «Мелодия» при Всесоюзной студии грамзаписи, в Государственном симфоническом оркестре Госкинематографии СССР, делал аранжировки, писал превосходные собственные сочинения, в которых обращался и к народной азербайджанской музыке. Гастролировал, концентировал, признавался лучшим на фестивалях в Европе и Америке, в Индии, в Австралии, на Кубе…Записывал свой диск «Барометр», создавал и успешно выступал с ансамблями «Джаз-квинтет солистов» и «Квинтет современного джаза». Бывал на концертах партнером таких известнейших музыкантов, как Пол Уинтер и Марк Джонсон, Игорь Бутман и Томми Смит, Том Уолш и Джонни Гриффин… В совместных сессиях Вагифу аплодировали мировые звезды джаза первой величины – саксофонист Джо Ловано, барабанщики Луи Беллсон и Билли Кобэм, пианисты Билли Тейлор и Бенни Грин, гитарист Рассел Малоун и многие-многие другие. Великий саксофонист Джерри Маллиган, когда Вагиф играл в знаменитом квартете «КМ», долго стоял за спиной импровизирующего бакинца, наблюдая за игрой и за полетом его пальцев над живо пульсирующей клавиатурой, и аплодировал со счастливой улыбкой адепта в кругу избранных.
А что же Баку, спросил я, участвуете ли вы и насколько активно, в тамошней джазовой жизни? «Не сыпьте соль на рану…» – невесело улыбнулся Вагиф Садыхов.
Есть выражение: люблю родину и страдаю от безответности этой любви. Что-то подобное мог бы, наверное, сказать и он. Вагиф никогда не прерывал внутренней связи с Азербайджаном, с Баку, с его культурой. Хуже обстояло с внешними, если так можно выразиться, связями. В 1998 году, когда тяжело болела мама, он приехал домой и решил остаться в Баку жить. Начал активно работать в школе им.М.Ростроповича, подолгу репетировал с юными исполнителями из квартета «Гая», ездил с ними на фестиваль в Белоруссию. Организовал джаз-клуб «Ичери Шехер», роскошный был клуб, мест на 40, приходили истинные ценители, иностранцы говорили, что словно в Нью-Йорке побывали, такого качества были там вечера. Но, может, слишком хорошо – тоже плохо? Вагиф Садыхов рассказывает:
 – Знаете, на словах иные бакинские музыканты изъявляли готовность к сотрудничеству, а на деле от него уклонялись, обвиняя в этом меня. В лицо мило улыбались, а за спиной раздавались недружественные шепотки с завистливыми обертонами. Баку всегда был городом талантливых джазменов, но что-то, видимо, в составе их крови изменилось. При минимальном количестве профессионалов – такая разрозненность, нездоровая конкуренция… Словом, подождал я три года позитивных перемен, не дождался и вернулся в Москву. Я не жалуюсь, а просто констатирую. И любовь моя к родному городу никуда не делась, и боль сердечная за тяготы исторической родины. Никогда не отказывался от своего народа, от его музыки, поэзии, культуры, которую обожаю. Так что речь не об обидах, хотя когда меня даже не пригласили на юбилей Садыхджана в Баку, это, конечно, больно царапнуло. Но, как писал Есенин, «…простим, где нас горько обидели, по чужой и по нашей вине». Я, слава Богу, продолжаю заниматься любимым делом, и оно востребовано…
Я слушал Вагифа и думал о том, что существует ведь и гамбургский счет истории, по которому величие человеку присвоить нельзя, ибо его надобно заслужить. В древних хрониках записано, что призвал некогда всесильный Птолемей к себе зодчего, велел выстроить Александрийский маяк и написать на нем, что совершил это он, Птолемей. Зодчий все сделал; 135-метровой высоты маяк простоял 17 веков; со временем дожди и ветры оббили с него штукатурку с заказной надписью, и из-под нее выступил прекрасный мрамор с другими словами. Что этот маяк, чтобы светил он морякам и показывал им верный путь, построил зодчий Сострат Книдский. Последняя строчка была такая: «Вот так-то, Птолемей!» Все наносное, рано или поздно, облетает, как та штукатурка. Остается подлинность. По этим критериям, Вагиф Садыхов – из семьи таких творцов, каким был великий архитектор Сострат Книдский, хотя и разделяют их тысячелетия. Потому что своей музыкой он дарит нам минуты такого счастья, какое испытываешь только при встрече с настоящим. Да воздастся дарителю по мере его таланта и по справедливости! И не нужно для этого ждать, пока живое слово «дарит» превратится в сухую форму глагола прошедшего времени.