Январь 27th, 2008 | 12:00 дп

Хазарский ветер

  • Валех САЛЕХ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Афанасий Мамедов: «…Я чувствую себя писателем постсоветского периода,
писателем СНГ и русскоязычных диаспор»
«…Я хочу тебя познакомить с твоим соотечественником, – огорошила меня Татьяна Бек, когда в домофоне послышался мужской голос. – Это талантливый писатель, которого я недавно для себя открыла». Через минуту я с интересом разглядывал человека, который совсем не был похож на кавказца. Помню, тогда я про себя усмехнулся: «Афанасия в нем больше, чем Мамедова».

– Я родился в Баку, на Второй Параллельной, чуть повыше той каменной женщины, что в душевном порыве срывает с себя чадру. Вокруг этого символа эмансипации я катался когда-то на трехколесном велосипеде. Одних только школ в моей жизни было четыре. Но в памяти остались только 174-я и 60-я. Был зачислен условно в Институт искусств на актерское отделение, потом ушел и поступил в Техникум советской торговли, заканчивал его уже после армии. В Москве учился в Литературном институте имени Горького. Отец с матерью развелись, когда мне было семь лет. Но мама сделала все, чтобы я мог поддерживать отношения с отцом. Получилось так, что все трое мы начали новую жизнь в Москве, очень нелегкую.
– Вот вы уехали из Баку, а как были встречены в Москве?
– Из Баку я уехал в далеком 1985 году, в прошлом веке и тысячелетии, во времена, которые принято теперь называть с уничижительным оттенком «совковыми», как раньше в советские времена было принято говорить: «Во времена дореволюционные!..». Уехал работать по лимиту, то есть в Москве пополнил гвардию самых низкооплачиваемых рабочих, на самой малопочетной изнурительной работе. Это была низшая городская каста, каста пришельцев. Чернь. Можно найти и более точное определение. Оно идет от истории государства Российского, истории строительства Петербурга, слово это – сволота, сволочь…
Но я очень старался не стать сволочью, чернью. Помнить, из какой семьи вышел и кто мои родители. Я предполагал, конечно, уезжая из родного города навсегда, что будет тяжко мне Москву покорять, но никогда бы не подумал, что настолько. И это при том, что в одной шестой столицы у меня было много родни с отцовской стороны. А из Баку мне все время помогала мама. Несколько раз я чуть было не вернулся на малую родину. Сдерживало одно: не хотел возвращаться побитой собакой.
– Когда вы начали писать?
– Разную дурастику, как часто бывает с юношами из интеллигентных семей, в период полового созревания. Более серьезные попытки начались уже после армии. Да и первый рассказ, опубликованный в «Литературном Азербайджане», был армейский. Ну а дальше Москва… Чемодан, до отказа набитый рукописями, начатыми и неоконченными рассказами, повестями, романами… Которые я однажды сжег. Все, дотла… С той поры, с того самого поступка и начинается, наверное, писчая душа – Афанасий Мамедов.
– Почему ваш роман «Фрау Шрам» в Азербайджане встретил жесткую критику со стороны читателей и коллег по перу?
– Думаю, вы имеете в виду все же не мою «Шрамиху», а «Хазарский ветер», а если быть точнее, повесть «На круги Хазра», которая является центральным текстом в составном романе. Со стороны читателей «жесткой критики» не было, скорее наоборот, со стороны же коллег по перу повесть была воспринята далеко не однозначно. Если бы было иначе, разве бы я вошел с нею в постсоветскую литературу. Недоброжелатели в Баку, по-моему, даже и не читавшие ее, скорее всего просто завидовали выскочке-писаке из Москвы, у которого тогда даже и письменного стола-то не было.
– К слову сказать, как вы относитесь к критике в свой адрес?
– Более чем нормально. Проблема в том, что отечественный критик давно занесен в Красную книгу по причине исчезновения вида. Критика нынче переродилась в литературное обозрение. А те несколько критиков, которые остались, работают на определенные группы и подгруппы, то есть перестали быть независимыми. Молодежь разобралась с положением вещей не по возрасту скоро и уже составляет конкуренцию разобранным по литтусовкам поседевшим критикам, поражая цинизмом.
– Как бороться с наводнившим книжные прилавки масскультом и стоит ли с этим бороться?
– Я считаю, не стоит и пытаться. Масскультура – явление вовсе не сегодняшнего дня и не исключительно российское. Был масскульт советской поры, дореволюционный, масскульт «золотого века», преимущественно французский. Карамзин писал в одном из своих очерков, что ничего, мол, что публика наша взахлеб читает легкие французские романы, наступит пора и русского серьезного романа. В любом времени есть свои Акунины, Дашковы, Устиновы и иже… Надо только понимать, что масскульт – это прежде всего индустрия. В это трудно поверить, но Александр Сергеевич Пушкин при жизни не всеми считался первым поэтом России. Хуже другое – когда в индустрию, масскульт превращают тех, чье искусство было и есть для избранных. Ужасает, когда на прилавках в огромных количествах лежат Борхес, Набоков, Кортасар, Пастернак, Мандельштам… Чтобы понять и оценить по достоинству этих авторов, нужны годы читательской подготовки. Но гешефт есть гешефт, и на Мандельштаме с Бродским «рубят капусту».
– Вы хотели бы, чтобы спустя 50 лет, говоря о литературе начала XXI века, вспоминали о вас?
– Еще бы не хотел! Добрая память о человеке – это то немногое, что может остаться после телесного распада. Это то самое, ради чего и стоит жить на земле. У религиозных людей стремление к свету, добру и любви называется спасением души. Да, я этого желаю, как другие желают славы, почестей еще при жизни. Прекрасно понимаю, что этого может и не случиться. Что тогда, спросите вы? Да ничего – делать то, что должен делать, хотя бы потому, что очень много было вложено в тебя другими людьми, тоже стремившимися к добру и свету.
– Как вы относитесь к писателям – глашатаям политических идей?
– Раньше – с плохо замаскированным презрением, нынче – как к неким особям, которые были всегда и будут всегда. Больше всего таких писателей интересует кормушка и ее содержимое. С годами понимаешь людские слабости, со многим миришься, прощаешь. Но есть писатели, которым нельзя этого спускать, ибо они писатели настоящие. Именно на таких-то даровитых писателей власть, или то, что мы именуем ею, капканы и расставляет. Я вовсе не считаю себя писателем-анархистом, антигосударственником, просто я уверен: глашатаями политических идей должны быть пресс-служба президента, журналисты, сами политики… Художник должен оставаться художником, а не мастерить на коленке «национальную идею», возглавлять партию зеленых, красных или фиолетовых…
– Готовы ли вы сотрудничать с азербайджанской общиной в России?
– Не знаю, насколько уместно в этом вопросе слово «готов». Могу сказать лишь, что обязан это делать, поскольку никогда, какие бы времена ни стояли на дворе, не отрекался от двух своих половин – еврейской и азербайджанской, спаянных во мне русским языком и русской культурой. Я должен и хотел бы делать все, что смогу для еврейских и азербайджанских общин России. С годами свою национальную принадлежность ощущаешь острее, азербайджанскую кровь я особо остро почувствовал в себе после ухода из жизни мамы. Очень сожалею, что не знаю азербайджанского языка, иврита и идиша, еврейской и азербайджанской культуры. Готов к сотрудничеству, если оно будет разумным. Сделаю все, что от меня зависит.
– Какие задачи должен ставить перед собой писатель?
– В первую очередь писатель должен, невзирая ни на что, оставаться человеком. Грош цена любому даровитому писателю, если он плохой отец, сын, муж, друг, гражданин… Ведь писательство – это только добавочное приложение к тому, что мы называем сущностью людской, еще один свыше подаренный способ познания мира, высечения искры в нем. Поэтому мне кажется очень важным для писателя обзавестись профессией, которая бы кормила, тогда не будет нужды смешивать две такие разведенные по углам категории, как деньги и искусство.
– Над чем вы сейчас работаете?
– Пишу совершенно невостребованные в современной литературе этюды. Все они впоследствии, как у меня это водится, будут объединены темой, настроением, стилем письма… Вещь должна получиться предельно автобиографичная. Но не шокирующая откровенностью. Посвящены этюды памяти мамы. Два из них я уже опубликовал. Один – под псевдонимом в журнале «Лехаим», второй – в первом номере журнала «Баку». Крутятся в голове и роман, и рассказы, и эссе, но когда я за все это возьмусь?..
– Что вы думаете по поводу культурной политики?
– Подлинную культуру творят отдельные люди, личности, «проводники», и творят они ее с чувством, прямо противоположным чиновничьим. Культурная политика России, обычная политика государства, желающего укрепиться еще и за счет искусства. Государственная машина мало влияет на искусство, оно подвержено цикличности, ходу большой истории, впрочем, как и сама государственная политика. Жребий определен не «низами» и «верхами», а космической волной. Нужно еще помнить такую вещь: чем темнее небосвод, тем ярче на нем звезды горят. Так что одно из двух: или крепкое государство, или «серебряный век»…
 
 
Мнения
 
«Афанасий Мамедов, конечно, – автор поэтической прозы, а не поднаторевший на созданиях «невозвращенцев» модный беллетрист. Поэтическое – это восточные мотивы; восточное роскошество яств, чувств и всего прочего, что заставляет человека даже не жить, а наслаждаться жизнью, как яством. Этот писатель уникален, как и Даур Зантария, Тимур Зульфикаров. Этот писатель давно уже не дружбинец наш советский, а – скиталец. Но каждый такой писатель вольно или невольно платит теперь современности дань экзотикой».
Олег ПАВЛОВ, писатель, лауреат Букеровской премии
 
* * *
 
«…Чуть бочком, как и положено бывшему боксеру, и абсолютно бесшумно, как это и свойственно бывалому авиатору, движется Афанасий Мамедов по нынешней московской жизни. Родившийся в «оттепельном» Баку и проведший там первые двадцать пять лет жизни, впитавший в себя радость и боль двух не слишком близких этносов, он все еще присматривается к Москве, словно не угадывая толком своего будущего, не зная, останется ли Москва его городом навсегда, нет ли… «В грубой простоте речи» – так с лукавинкой говорит о своей прозе Афанасий Мамедов. На самом деле это не грубая простота, а великая медлительность и чарующая изворотливость. Этот кусок без всяких околичностей говорит о самом главном: о медитативно-повествовательном стиле Мамедова, стиле, который по-настоящему и является творцом великого виртуального Города!»
Борис ЕВСЕЕВ, писатель