Июнь 22nd, 2008 | 12:00 дп

Игры разума

  • Валех САЛЕХ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Рауф Мамедов: «…Я хочу экспериментировать со временем»
Недавно в Московском выставочном зале «Манеж» прошла Международная выставка изящных искусств. Галерея «Айдан» представляла работы художника Рауфа Мамедова. Вообще-то он больше известен как режиссер фильмов – «Остров погибших кораблей», «Руанская дева по прозвищу «Пышка», «Дети Есенина». За короткий срок Рауф Мамедов как художник успел выставиться в США, Голландии, Бельгии, Франции, Германии, Испании, и не только.

– Кто такой Рауф Мамедов и как его правильно понимать?

– Помните, как заканчивается пьеса «Три сестры» Чехова? «Если бы знать…». Человек часто не знает ответа на этот вопрос до самого конца. Просто хочется о чем-то сказать, как мне кажется, важном. Посредством кино, литературы или живописи – это не так уж важно. Сейчас вот хочу попробовать что-то сделать в театре. То, что я стал художником, произошло как-то очень естественно. Я собирался ставить фильм по Булгакову, но развалился Союз, и люди растерялись, потеряли ориентиры. Долго и я не знал, чем заняться. Еще до ВГИКа я вел фотомастерскую в городе Гяндже. Наступили новые времена, а наши извечные страхи и комплексы никуда не делись, остались при нас. И началось мое самоврачевание. Только искусство, как известно, способно утешить человека. Мои работы – это освобождение от моих страхов и сомнений. И оказалось, что есть люди, которым это интересно.

– Как студент Сельскохозяйственной академии вдруг оказался на режиссерском факультете ВГИКа?

– После школы я хотел быть режиссером. Но понимал, что нужно прожить некую часть жизни, понять, как она устроена, прежде чем говорить о ней с другими. Решил взять у жизни отсрочку, к тому же мама все время тихо упрекала меня: «Ты непутевый. Все люди как люди, а ты – нет. Поступай куда-нибудь!» Поступил в Сельхозакадемию. Учился хорошо, но на втором курсе бросил и пошел служить в армию. Не прошло и месяца, вызывает меня к себе замполит части и говорит: «Рядовой Мамедов, тут пришло письмо из Министерства образования. Вы восстановлены в институте, можете ехать домой». Повисла пауза. Я отвечаю: «Товарищ майор, я принял присягу, буду служить!» У старого майора навернулись слезы на глаза: «Молодец, сынок!» Вот такая пафосная и вместе с тем трогательная была сцена.

– Мотивы ваших картин напоминают мотивы полотен Питера Брейгеля, Яна Ван Эйка. Правда, вы изображаете быт душевно больных людей, а у художников Возрождения – быт сельских обывателей. Пытаетесь ли вы философски переосмыслить время?

– Мы живем во времена постмодернизма, о которых существует определение «цитатность» мышления. Есть мега-тексты – Библия, Коран… Так вот, все, что мы сейчас делаем, есть некая цитата из этого Большого текста, вторичная или третичная рефлексия. Великие художники тоже опирались на этот мега-текст. Слава богу, постмодернизм предполагает спасительную самоиронию. Что касается философского переосмысления времени, я все время хочу экспериментировать со временем. Не ловить мгновения, не фиксировать, как это делают лучшие фотографы. Я хочу добиться абсолютного безвременья, чтобы в моих работах время отсутствовало вовсе.

– Образы шизофреников – это этап в творчестве или лейтмотив всего творчества?

– Было время, я сильно увлекся теорией «Шизоанализа». Авторы этой теории – Жиль Делез и Фелекс Гваттари. Искусство есть шизофренический акт. Помните, Пушкин писал: «Не дай мне бог сойти с ума. Нет, лучше посох и сума». Пушкин был гением и был на грани сумасшествия. А на самом деле – не надо этого бояться. В этом есть некое освобождение.

– В работе над вашими картинами принимают участие также фотограф Дмитрий Преображенский и Гафар Гафаров плюс компьютерный дизайнер Дмитрий Крайнев. Можно ли назвать этот проект коллективным?

– Мы – команда. В процессе работы необходимо, чтобы все чувствовали, чего я хочу добиться. Когда я делал первые работы, все время приходилось щелкать пальцами. По щелчку, к примеру, Дима должен был успеть нажать на пуск фотокамеры. Сейчас мы обговариваем, чего я хочу, и мы работаем синхронно. Я слышу, как он снимает, и понимаю: «Да, он попал. Точно попал». Кстати, Гафар был моим учителем фотодела, мне тогда было лет семь-восемь.

– Как вы решаете свои финансовые вопросы?

– Был период, когда семье не хватало денег. Я говорю о постсоветском периоде. Я помогал лечить собак, кошек; чем только не занимался. Все как-то пытались выжить. Тогда и возникли мои работы. Я не знаю, на самом деле, как их назвать, на Западе их называют просто «картины». Я повторяю, мои картины есть некое освобождение от моих страхов и комплексов. И, оказывается, есть в мире люди, которые также излечиваются, имея в своих коллекциях мои работы. Я им сочувствую и я им благодарен.

– Рауф, вы так прекрасно знаете христианскую мифологию, что невольно возникает вопрос, кто вы по вере?

– Это самый сложный и интимный вопрос. Естественно, по рождению я мусульманин. Мы живем, повторю, в эпоху постмодернизма, а ислам, как мне кажется, – самая постмодернистская религия. Кааба – это же «Черный квадрат» Малевича – ноль-цвет, ноль-форма. Это Высший разум. Там очень много симпатичного, в исламе. Для меня самое главное не то, во что я верю, а то, верит ли Создатель в меня. Вот, что важно. Диалог, который я все время веду с Ним, мучителен. Есть духовный треугольник Василия Кандинского. Так вот, по углам этого треугольника я бы расставил Создателя, художника и, собственно, само произведение искусства. Если треугольник стоит на основании, то на вершине – конечно, Создатель, а художник и его творение – у основания. А мне все время хочется поставить этот треугольник на острый угол, где внизу останется произведение, а вверху будут художник и Создатель. Конечно, такая фигура крайне неустойчива, я это умом хорошо понимаю. Желание равнозначного диалога с Создателем – это уже христианская философия…

– Как вашу экспозицию встречают на родине?

– В Азербайджане мои работы не выставлялись. Конечно, хотелось бы почувствовать эту публику. Помню, я был с очередной выставкой в Голландии, и вдруг звонок, меня вызывают к телефону, незнакомый голос в трубке представляется: « Я – Фарадж Караев, звоню из Баку, видел в интернете ваши работы, и они меня потрясли». Это был сын Кара Караева, сам замечательный композитор. Как он нашел меня в Голландии? Это для меня загадка. Откровенно говоря, было очень приятно. В Москве мои работы, особенно поначалу, принимались крайне неоднозначно. На Западе проще. В Голландии или в Бельгии мои работы выставлялись в кафедральных соборах. Аспирантка из Бельгии защитила по моим работам диссертацию. Как-то в Голландии параллельно с выставкой картин проходила презентация моей книги. У входа в галерею выстроилась огромная очередь. Вечером, после закрытия галереи, я, очумевший, еле живой, отдыхал в галерейной мансарде. Вдруг слышу, меня зовет хозяйка галереи: «Рауф, спускайся скорее вниз, тут тебя хотят видеть». Теряясь в догадках, я спускаюсь вниз. В зале стоял сияющий старый еврей. При виде меня он радостно протянул мне пару новых, таких же как он сам, сияющих ботинок. «Мне кажется, я угадал с размером. Они вам подойдут. Это хорошие ботинки». Я стоял и ничего не понимал. Старый еврей продолжал: «Понимаете, я здесь работаю вот уже двадцать лет. Мой обувной магазин напротив через улицу. Никогда еще не видел таких очередей. После выставки многие из вашей галереи пришли ко мне, в мой магазин. У меня был хороший день и хорошая выручка». Ботинки, которые он мне подарил, действительно были очень хорошие.

– С какой критикой вам чаще всего приходится сталкиваться?

– Меня обвиняют в подтрунивании над христианством. Так себя обычно ведут люди, которые ничего не смыслят ни в христианстве, ни в искусстве. В России к юродивым всегда было трепетное отношение. Почему же сейчас Православная церковь изменяет себе? Когда я только начинал делать свои работы, один известный галерейщик хотел их выставить и придать выставке скандальный характер, чтобы пободаться с церковью. Я был категорически против.

– Что препятствует вашей выставке в Азербайджане?

– Я не занимаюсь организацией своих выставок. Я «принадлежу» Айдан-галерее. Сейчас государственный музей Тель-Авива ведет переговоры о моей выставке в Израиле. Инициатива исходит от них. Одновременно наши соотечественники из Эстонии хотят выставить меня в Таллине. Я не могу прийти в Министерство культуры Азербайджана и сказать: «Организуйте мне выставку!» Должно поступить предложение.

– Как хорошо вы знаете азербайджанскую культуру и что о ней думаете?

– Азербайджанский народ живет эмоциональной составляющей. Хорошо развита интуиция. В мировую культуру Азербайджан вошел своей музыкой и поэзией. Я бы еще добавил такое умиротворяющее качество, как умение прекрасно готовить и вкусно поесть. Азербайджанский народ скорее чувственный созерцатель. Есть еще отдельные попытки в живописи и прозе. Я думаю, художник, в широком смысле этого слова, так устроен, что помогай, не помогай ему – результат будет один и тот же. Он должен прокричать свое. А общество должно краем глаза проследить, не сдох ли он с голоду, жив ли он еще.

– Что бы вы пожелали читателям «Азербайджанского Конгресса» и газете?

– Я хотел бы, чтобы азербайджанцы, проживающие в России, ощущали себя миссионерами. За нами – огромный шлейф национальной культуры. Чтобы мы чувствовали ответственность за каждый свой поступок, который здесь совершаем. Та культура, что за нами, – а это великая культура, – не позволяет выставлять себя в безобразном виде, что порой происходит. Россия – великая страна. И каждый из нас, кто проживает здесь, – составляющая этой величины.