Июль 20th, 2008 | 12:00 дп

Вещество поэзии

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

В начале 60-х годов минувшего столетия в нашей юношеской бакинской компании, где все или почти все тогда писали стихи и бредили ими, прошел слух: недавно в городе появился новый поэт, стихи у него случаются замечательные. Потом выяснилось, что «появился» – сказано не совсем верно. Геннадий Глушков окончил наш университет, успел поработать в газете «Коммунист Сумгаита» и начинал осваивать журналистскую ниву в столице. Забегая вперед, скажу, что он освоил ее быстро и основательно.

Но тогда нас, юных стихоманов, журналистика не интересовала. Волновали рифмованные строки и споры о том, по каким признакам определять «настоящую» поэзию. На одной из вечеринок кто-то впервые и прочитал лирику Гены Глушкова. Позабылись все строки, кроме этой: «Но разделяет нас масса сосен…» Примечательно, что когда много лет спустя, процитировав ее Геннадию Григорьевичу, я попросил его прочитать целиком все стихотворение, он его тоже не вспомнил, добавив: «Баловство молодости». Но я и сейчас помню, как повеяло холодком разлуки от очень зримого образа зеленой «массы сосен», пронизанной стылым и острым, как сосновая иголка, звуком «с». Так из сплава чувства и слов рождается и извлекается вещество поэзии, чтобы остаться в тебе жить.

Однако познакомились мы не тогда. После армии я уехал учиться в Москву и остался здесь, а Геннадий Григорьевич остался бакинцем и вырос в фигуру чрезвычайно значительную в русскоязычной азербайджанской журналистике. Долгие годы он возглавлял «Вышку», потом «Бакинский рабочий». Его учениками считают себя профессионалы, снискавшие потом славу «золотых перьев» в авторитетнейших изданиях далеко за пределами Азербайджана. Всегда актуальной и острой бывала собственная публицистика Геннадия Глушкова. И многими как-то забывалось, что он еще и талантливый поэт, обладающий незаемным лирическим даром, тяготеющим к темам философски несуетным, но вечным.

Познакомились же мы только в 1990-м, когда на Азербайджан уже обрушилось лихо вероломного армянского сепаратизма и нам казалось, что сполна уже испита чаша горя и страданий. Казалось так потому, что еще впереди был ужас Ходжалы. В начале 90-х в Москву переехал и Геннадий Григорьевич. И свела нас тогда вовсе не поэзия, а опять же журналистика. Мне предложили тогда создать и возглавить профессиональную русскоязычную газету, которая прервала бы информационную блокаду вокруг Азербайджана и доносила до российской общественности, ошельмованной армянской пропагандой, правду о карабахском конфликте, его корнях и ужасающих реалиях. Дальше я процитирую текст из собственного эссе «Возвращение на родину», написанного и опубликованного в 2006 году: «Такую газету, преодолев очень серьезные препоны, в конце концов создали. Это был еженедельник «Панорама Азербайджана», выходил он тиражом около 40 тысяч экземпляров, что для национальной газеты, издававшейся в Москве, и по тем временам было очень солидно. Распространялась «Панорама…» по всему Союзу. Ее ждали, читали, обсуждали. Со мной вместе газету делал такой ас журналистской профессии, как бывший главный редактор «Бакинского рабочего», большой азербайджанский патриот Геннадий Григорьевич Глушков, да будет ему пухом московская земля. Мы понимали друг друга с полуслова и, скажу без ложной скромности, делали газету серьезную и острую. Она и воздействовала на общественное мнение, мы знали это по опросам и многочисленным письмам, вполне серьезно».

Он был человек строгий. Из почти исчезнувшей породы людей, живущих согласно раз и навсегда определенному кодексу чести, в котором категории совести, долга и справедливости образуют незыблемый духовный треугольник. Он мог даже показаться человеком холодным; во всяком случае никто и помыслить не мог позволить себе в общении с Геннадием Григорьевичем какое-либо амикошонство. Мы не один месяц проработали плечом к плечу, пока перешли на «ты» и стали обращаться друг к другу просто по имени; я ценил эту дружественность и доверительность, когда собеседнику открываются самые сокровенные глубины души.

В эти нечастые часы я сполна ощущал, каким чистым и добрым сердцем обладает Геннадий Григорьевич. А для многих, кому не посчастливилось дружески общаться с Геной, убежден, станут откровением его стихи, публикацией которых мы отмечаем десятилетие ухода из жизни нашего дорогого друга и коллеги.

 
 
УТРОМ
Мы все за будущим в погоне,
но от себя не убежим.
В июле ночь на Апшероне
нежна и пряна, как инжир.
Я много лет в ее покровах
не ведал, нежность затаив,
что в предстоящих днях суровых
 умрет волны речитатив,
что все заглушит голос боли
от лжи, предательства и ран,
что жертвой станут поневоле
Россия и Азербайджан.
Они гонимы и ранимы,
пред испытанием любым
они во мне неразделимы,
как два предсердия судьбы.
…Усталость сна, ночные тени
рассветом южным с улиц сняв,
Баку плывет из сновидений
в мою нерадостную явь.
***

Приплывут облака из российских степей
        и прильнут на ночлег к спящим скалам Кавказа –
        им смешны все границы безумных людей,
        ослепленных враждою, не слышащих саза,
        не внимающих звукам зурны, кеманчи,
        а лишь выстрелам, взрывам под сенью ночною…
        О, Кавказ, я – вдали, но давай помолчим
        о нетленном,
        о вечном покое.
        И спасибо тебе за извечный приют
        облакам из далеких российских пределов.
        Возвратятся они, щедро влагу прольют
        на мой сад, на мой дом, чтобы жизнь зеленела.

 
У КАСПИЯ

 Мне кажется, море – огромное сердце,
        хранящее тайны незримых утрат…
        А волны певучи, как руки Плисецкой,
        а волны свободны, как умерший раб.
        Сегодня встречает оно непогодой,
        а завтра раскинет покой и лазурь,
        сплетаются нежность, жестокость, свобода
        в певучую думу элегий и бурь.
        И если душа со стихиею схожа,
        Не надо корить, добротою горя,
        И чтобы не всуе он жизнь свою прожил,
        Приемли его, как приемлем моря.

* * *
Придет минута откровенья,
и зазвучит его мотив,
легко и просто, без сомненья,
слетает слово с дум твоих.
А ночь, израненная шумом,
скорбя бессонницей забот,
бесстрастно внемлет этим думам
и звездной нежностью зовет –
зовет уйти во тьму, за город,
где небо ближе и нежней,
и море, усмиривши ропот,
спит у таинственных камней.
Здесь, ощущая мирозданье,
мы понимаем, как малы,
как преходящи: боль страданья,
ожог обид, укус молвы.
       Пусть только вслед за откровеньем,
взметнувшим нежность и весну,
не посетит нас сожаленье
ненужности таких минут.
 
НЕГАТИВЫ
В мире,
где очень мало света,
где чувствам цена –
поржавевший грош,
все улыбаются,
вместо привета
мне говоря:
– Ну, как живешь?
Много не скажешь.
– Так, понемногу…
И, затаенную боль проглотив,
ставишь штампы подошв
на дорогу –
жаждущий света
немой негатив:
белое – черное,
черное – белое,
все в нас для всех –
наоборот.
Это не нашим упрямством
сделано,
не нами зажат у сердца рот.
Как же быть
неспокойным, пытливым,
в себе перемучившим
боль веков,
если вокруг
полно позитивов –
отштампованных дураков?
 
ХОР
Я пою в хоре,
подчиняясь предписанию нот
и замыслу дирижера.
Сегодня у меня горе.
А я пою в хоре
такую веселую ораторию…
Поем мы дружно и не фальшивя.
Мы поем изо дня в день,
мы поем всегда вместе,
но как мы все одиноки…
Дирижер поднял палочку.
А мне не хочется петь.
Но в ожидании взмаха стою…
Вы слышите?
Я пою.
Пою до сих пор.
Не правда ли,
хорош у нас хор?
* * *
Послушаешь, нет будто мерзости,
а в душах – покой и уют:
воры призывают к честности,
предатели дружбу поют.
Святые, живите в печали,
ведь не на кого уповать:
вы сами подонкам
отдали великие эти слова.
 
И ВОТ ТОГДА…
Смиренье – мудрость или химера?
Ущерб или благо для души?
Ты для наглядного примера
живи без мук и не ропщи.
Ведь стало будничным явленье:
кипенье – лишнее в крови,
поет поэт – без вдохновенья,
живет женатый без любви.
Ну и чего же нам неймется
в таком божественном краю?
Поэт спокойно издается,
женатый пестует семью.
Все, видно, поздно или рано
так будут жить. И вот тогда
Решат без сговора вулканы
не извергаться никогда…
* * *
Мы потеряли преданность мечте,
        живем без счастья и без огорчений,
        не замечая, в жертву суете
        приносим суть своих предназначений.
        И жжет нас боль, которую тая,
        мы, бунтари, сумели примириться…
        О, как хочу я на круги своя
        хоть на закате жизни возвратиться!
* * *
А честь покуда не в чести,
       в почете лесть и трусость – вместе.
Нас будущее не простит:
лет через сто, а может, двести
воспрянет дух и сгинет плен
бессмысленного обладанья,
и на костер былых измен
взойдет желанное страданье.
…Как барабаны бьют слова
и не касаются сознанья.
Любимая, как ты права
в раскаяньи без покаянья.
Оно созвучно этим дням,
ведь мы – эпохи нашей дети…
Прости за праведность меня,
прости: и я за все в ответе.
 
УТИЛИТАРНЫЙ МОТИВ
Стояло дерево над озером
и пахло тайнами небес…
Его спилили утром розовым,
кому-то сделали протез.
Чуть-чуть поодаль, там за елями,
песок – как золота метель…
А из него надежно сделали
вполне бетонную панель.
Но странно: начинаю грезить
при ощущении тепла:
набухли почки на протезе,
панель сквозь пальцы потекла…
Есть имя жажды –
первозданность
неощутимая, как сон,
она – талант?
иль бесталанность?
неравновесие весов?
* * *
Пусть нас года томят протяжно,
я не забуду никогда,
как пахнет папоротник влажно,
как в роднике молчит вода.
Да, верно: отмирают клетки
в нас постоянно, а не вдруг,
а запах яблоневой ветки
умрет, когда я сам умру.
У памяти есть изначальность,
которой время – не судья,
вот почему в себя печально
смотрю сквозь бремя бытия:
не дорожил – теперь утрата,
немало жил, а не богат…
И шепчет ветер на закате
о том, что мудрость –
боль утрат.
* * *
Я понял так поздно
и вот осенен:
есть нежность, как воздух,
есть нежность, как сон,
есть верность, как леность,
есть верность, как боль.
Мне знать захотелось –
а кто мы с тобой?
Как воздух и ветер,
усталость и сон?
И что нас на свете
с тобою свело?
И где это «что»
и на что оно нам?
…Любовь неподвластна
уму и словам.
* * *

Здесь, на земле, познал тщету я дел,
        все отцвело, отпело, отзвенело.
        И если есть у времени предел,
        то я стою у этого предела.
        Познал сполна обманчивость пространств –
        тех, что подвластны и доступны зренью.
        Но есть надежда: с белого листа
        начать иного мира постиженье.

 
ХРАМ
Антенны златоверхих куполов,
как лоцманы небесного эфира,
мне помогают постигать без слов
       и запредельность, и пределы мира.
И уходя в цветущий листопад,
я в октябре ищу рожденье мая,
а на трибунах что-то говорят…
Я ухожу, трибунам не внимая.
* * *
Мне сквозь сознания клише
свет веры засиял немного.
С царями жили мы в душе,
а следовало б только с Богом.
Когда нисходит Благодать
на нас, заблудших и упрямых,
сумеем смысл мы разгадать
и взор свой обратить ко Храму?
Умов смятение в стране,
к кумирам уповать – излишне,
а их, земных, уж больше нет…
Так указуй нам путь, Всевышний!
* * *
Теперь, когда стала неспешною
вся жизнь и душа не болит,
о, Боже, прости меня грешного
за то, что я жил без молитв,
что в этом житейском разврате
лишь тлен суеты и обрел,
что мимо Твоей Благодати
в гордыне я слепо прошел.
Не знаю, ты слышишь, не слышишь.
Стою я один на ветру.
Прости, если можешь, Всевышний:
я предан был только добру.
 
ПРОБУЖДЕНИЕ
Роняет золото одежд
клен за окном. У рубежа я:
листву несбывшихся надежд
прощальным взглядом провожаю.
Несутся листья, как во сне,
по ветру времени печально,
а что сбылось, не в той цене,
какая мнилась изначально…
Как был велик! Как мал сейчас,
когда не околдован ложью!
Гори, пока живу, свеча,
в моей душе во славу Божью!
* * *
Мы вечно блуждаем в обмане
Желанья все сделать ясней,
Но ясность банальностью станет,
Зачем же стремиться нам к ней?
И знанию знать нужно меру,
Особо к нему не спеша:
Лишь тайна дарует нам веру,
Без веры же гаснет душа.
 

 

УСТЬЕ
 Любой реки неотвратимый бег
        в итоге устью только предназначен.
        Вот в суете житейской человек
        связать стремится с истиной удачу.
        Но истина – удаче не родня,
        она всего лишь посох при движеньи.
        А дотянувшись до ее огня,
        мы обретаем устье –
        пораженье.
* * *
Стонут ветры, стонут ветры,
стонут ветры по ночам.
Стонут ветры по казненным,
заодно по палачам.
Стонут ветви, стонут ветви
огнедышащих рябин –
на ветру холодном стонут
в бледном инее седин.
Стонут души, стонут души,
стонут души от тоски…
Как мне этой ночью песни
ветра жуткого близки!
 
ЛЕТО

Не пойму я, где даль, а где близость,
        не пойму, это – миг иль века:
        то ли небо в реке отразилось,
        то ли в небе уснула река.
        Как покойно на летнем откосе
        среди музыки запаха трав,
        и нездешнее чувство уносит
        меня в вечность молчащих дубрав…

* * *
Когда душа в отчаяньи,
ты просто позвони.
Лечи меня молчанием
незримой глубины,
но только не покоем
обыденных словес,
а грустной синевою
твоих очей-небес.
Но не играй печали,
скорби, только скорбя:
через любые дали
я чувствую тебя.
* * *
Как птица вольная в руке –
лишь стоит пальцам распуститься,
ты сразу будешь вдалеке…
Не горевать, не веселиться
ты улетишь. А станешь жить,
как прежде, жизнью скоротечной.
А я?
Мне суждено любить
тебя мучительно и вечно.
* * *
Опустись, перелетная птица,
на карниз моего окна.
Вижу я, что тебе не сидится,
в твоих грезах – иная страна.
Но короткая передышка
и мой странно-задумчивый взгляд
на мгновенье неведомой вспышкой
понимания нас породнят.
В добрый путь, перелетная птица!

В добрый путь – без границ и без виз…

Мне пора за работу садиться –
опустел за окошком карниз.
* * *
Когда на выжженной душе
последняя истает горечь,
то не останется уже
того, о чем нам стоит спорить.
В потере смысла – высший смысл
бесцельности земной юдоли.
Как ветры, годы пронеслись,
как птицы в ночь, умолкли боли.
Одна осталась благодать –
ее тревогой не нарушу:
бестрепетно готов отдать
на Божий суд и жизнь, и душу.
Мне безразличен суд людской,
нездешнее во снах пророчится.
…По крыше дождь шумит ночной,

…Как лед, хрустально одиночество.

 
Я ВАС ЛЮБИЛ
«Раздавите гадину!» –
требование Б.Окуджавы
при расстреле парламента России.
 

Был голос чист, но зазвенел вдруг ржаво –
        случается такое на Руси…
        Я разлюбил Булата Окуджаву,
        и верить его песням нету сил.
        Был гуманист, гитары рыцарь томный.
        Все это так. Но как мне позабыть:
        он так жалел Сережку с Малой Бронной,
        а Витьку с Пресни требует убить!

 
ОРДЕН
Проходят, проходят, проходят,
про подвиг давнишний твердя.
Не важно, что был этот подвиг
к тому ж и во имя вождя.
Позорно, что орден героя
осмеян блудливой шпаной,
но более важно: войною
не шутят,
как, впрочем, не шутят страной.
Какое же это мерзавство –
глумиться над видевшим смерть:
ведь чтоб человеком остаться,
был каждый готов умереть.
Наденьте, отцы наши, деды,
медали свои, ордена
не только на Праздник Победы –
наденьте на все времена!
* * *
Замирающий звук струны –
гибель тихая мощного звука…
Как печальны и как странны
песнь и плавная с ней разлука.
Мы уходим в молчанье свое
и становимся, кажется, глухи…
Даже если струна не поет,
все равно в ней рождаются звуки.
 
Из сборников стихов
«Голос молчания» (Баку, 1993) и
«Тростник на ветру» (Москва, 1999).