Август 03rd, 2008 | 12:00 дп

На перекрестке культур

    1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
    Loading ... Loading ...

    Чуть меньше двух веков прошло с момента возникновения в Азербайджане русского художественного слова. В 1829 году выдающимся азербайджанским историком и философом-просветителем А.К.Бакихановым на русский язык переведено историко-художественное произведение «Сказание о Дербенте», событие имеет чрезвычайный резонанс в прессе. С этого момента начинается интенсивное проникновение русского языка в азербайджанскую языковую среду. Наряду с произведениями Мирзы Ахундова, Алекпера Сабира, Джалила Мамедкулизаде в школах и вузах Азербайджана изучают творчество Льва Толстого, Федора Достоевского, Максима Горького. Известно выражение М.А.Сабира: «…Не знать русского языка – это все равно, что потерять ключ от самой богатой духовной сокровищницы».

    Сегодня тем не менее очень много разговоров ведется вокруг темы «быть или не быть» русскому языку в странах бывшего Союза. Речь идет не только о языке-носителе, но и о том, что он несет, а именно, устную и письменную культуру. Чтобы разобраться в этом и ряде других вопросов, редакция газеты провела круглый стол, в котором приняли участие писатели и поэты.

     

    Чингиз Гасан оглы Гусейнов. Азербайджанский и российский писатель, литературовед, родился в 1929 году в Баку. Доктор филологических наук, профессор, академик Академии информатизации, заслуженный деятель искусств Азербайджана. Автор более 30 романов и повестей. Популярность ему принесли романы, оригинальные по форме и остродраматические по содержанию: «Магомед, Мамед, Мамиш», «Семейные тайны», «Фатальный Фатали», «Доктор Н» и другие.

    Борис Тимофеевич Евсеев. Поэт, прозаик, член Русского ПЕН-клуба, Союза российских писателей и Союза писателей Москвы. Родился в Херсоне в семье интеллигентов. Получил музыкальное образование, в 1995 году окончил Высшие литературные курсы при Литинституте им. Горького. Автор поэтических сборников и книг: «Сквозь восходящее пламя печали» (1993), «Романс навыворот» (1994), «Шестикрыл» (1995). Отдельными изданиями выходила и проза: повесть «Юрод» (1997), книга повестей и рассказов «Баран» (2000).

    Афанасий Исаакович Мамедов. Родился 24 июля 1960 года в Баку. Учился в Бакинском институте искусств на отделении актерского мастерства. Окончил Школу младшего авиационного состава, служил в Ейском высшем военно-воздушном училище, обслуживал истребители-бомбардировщики. В Москве работал на лимитном заводе и учился в Литературном институте им. Горького. Печататься начал в 1983 году. С 1993 года регулярно публикуется в журналах «Дружба народов» и «Октябрь». Автор книг «Хазарский ветер», «Слон», романа «Фрау Шрам», повестей, рассказов, критических эссе. За роман «Фрау Шрам» был номинирован в 2003 году на премию «Букер», попал в число ее финалистов. Как литературный обозреватель ежемесячно выступает на сайте «Русский журнал». В настоящее время – исполнительный директор журнала «Октябрь».

    Роман Валерьевич Сенчин. Писатель, лауреат премий газеты «Литературная Россия» за 1997 год, журналов «Кольцо А» (2000) и «Знамя» (2001), первой премии литературного конкурса «Эврика» (2001). Родился в 1971 году в городе Кызыле Тувинской АССР (ныне Республика Тыва). Вышло три книги прозы.

    Вел круглый стол ВАЛЕХ САЛЕХ.
     

    – Раньше была советская литература, сегодня опять замененная понятием «русской литературы». Какие в этом вы видите плюсы и минусы?

    Гусейнов: Такой замены, по-моему, нет: советская литература с плюсами и минусами уже история, а наряду с русской в России есть иные этно-литературные понятия: татарская, чувашская, табасаранская, чеченская, чукотская и так далее. Их единство на данном этапе чисто территориальное, без идеологического прилагательного, а плюсы и минусы – по части эстетики.

    Евсеев: Просто советской литературы никогда не существовало. Этот политический ярлык «советская» – отвалился. И это плюс. В конечном счете надо говорить о русской литературе советского периода. Об азербайджанской литературе все того же советского периода. Этот период закончился. Но литература-то продолжается! И русская, и азербайджанская…

    Мамедов: Я тут не обнаруживаю ни плюсов, ни минусов. Тут как-то все само собою едет по отечественным ухабам. Дело в том, чем и как мы будем ограничивать рамки канона. Платонов – советский писатель? Да нет, пожалуй, – русский. А вот Федин и Фадеев – русские? Нет, советские. Как бы кто ни хотел затащить бедного Демьяна Бедного на широкую поляну русской литературы, все равно он останется дудкарем Кремля.

    Сенчин: Понятие «русская литература» было и в советское время, как были и грузинская литература например, киргизская, таджикская, тувинская, азербайджанская, армянская. Объединяющим было – «литература народов СССР». К сожалению, после распада Советского Союза распались связи не только литератур народов СССР. Практически нет общих печатных органов, которые способствовали бы появлению интереса к разным литературам. Можно назвать лишь журнал «Дружба народов» и еженедельник «Литературная Россия», но круг их читателей, к сожалению, невелик.

     
    – Какой статус у национальной литературы сегодня?

    Гусейнов: Статус наиважнейший – хранить и развивать национальный язык как величайшее благо, данное человеку для познания и самопознания.

    Евсеев: Я не стал бы говорить о статусе.

    А положение национальных литератур в России таково: издалека они кажутся Золушками, хотя на самом деле это не так. Просто мы мало о них знаем. Такое положение надо исправлять. Но сделать это трудно: кадры переводчиков в большинстве своем утеряны. Гадкий «нацлит» советского периода, когда в Москву вагонами слали комсомольскую и секретарскую литературу, конечно, возвращен быть не должен. Но ведь настоящая литература в республиках, безусловно, есть. Это золото, которое надо еще добыть, просеять, вставить в подобающие оправы.

    Мамедов: Если речь идет о том, как сегодня российский читатель воспринимает литературу республик бывшего СССР, то могу сказать однозначно – никак. Ну издал «Хроникер» – новый роман – Чиладзе, ну еще что-то из Прибалтики попало бочком на страницы «Дружбы народов», и все… Разве это интерес? Взгляды российского читателя устремлены на Запад…

    Сенчин: Я застал время, когда национальная литература была не то чтобы очень востребована у читателей, но широко представлена на стеллажах книжных магазинов. Может быть, слишком широко, и это вызывало некоторый ропот среди тех, кто писал по-русски. В начале 1990-х произошел обратный перекос – национальному писателю выпустить книгу в Москве стало практически невозможно… Я работаю в «Литературной России», которая продолжает много внимания уделять литературам народов России.

     

    – Попытка «прижать» русский язык в национальных странах – в чем причина такой тенденции? Как должна на это реагировать российская общественность?

    Гусейнов: Эта тенденция нелепа: русский язык – это великая литература, которая помогает человеку постичь себя как личность, причем в ряде случаев в большей степени, нежели своя нацлитература. Так исторически сложилось и не надо заниматься самообманом. Но! За годы советской власти шли реальные процессы ассимиляции нацязыков, сужения сфер их применения и распространения, так что сегодня надо не мстить за прошлое, а создавать объективные условия для того, чтобы нацязык выполнял в полной мере свои функции в обществе, был средством познания и самопознания.

    Евсеев: С одной стороны, это просто «детская болезнь роста». Но и политические игры – с другой. Я думаю, попытки «прижать» пройдут по мере взросления. Русский язык, несущий великую русскую культуру, будет трудно заменить любым другим. Кроме того, лингвистические права личности – а они записаны в Хартии ООН и Хартии Международного ПЕН-клуба – безусловно, существуют.

    Мамедов: Российская общественность на это никак не должна реагировать. Это дело сугубо национальное, внутригосударственное и политическое. Ну, к примеру, как ты поступишь, если тебе кто-то скажет: «Вон из моего дома! И вещички с собой прихвати!..» Наверное, тебя хватит разве что на натужную улыбку и паузу по рецепту Станиславского. Не то же самое и тут? Если, к примеру, в Риге не хотят слышать русской речи, вообще не хотят, это беда латышей, и лечиться от этой беды, от этого детсадовского комплекса они будут сами, если захотят. Тут дело в другом. Не может в Швеции или Германии быть первым языком английский, как-то нехорошо это. Вторым – да, а первым нет. А ведь еще по историческим меркам совсем недавно русский был первым языком практически во всех республиках. По существу это было таким искоренением национальной культуры в «национальных странах». Русский язык, воистину «великий и могучий», помимо всего прочего, брал на себя функции карательного подразделения, бдительного ока наместника. Почему? Да потому что подход ко всем республикам у коммунистов был колониальным, вполне старорежимным, двуглаво-орловым. Но сегодня попытка выкорчевать русский язык из употребления – блажь недальновидных политиков-националистов. Слишком многое тот же Азербайджан связывает с Россией и русским языком, и будет еще долго связывать.

    Сенчин: Здесь опять же обратный перекос по сравнению с тем, что происходило в 1980-е и ранее. Тогда искореняли национальные языки, теперь – русский. Во многом, конечно, виновата Россия: политика это одно, но культурные связи, так долго и трудно устанавливающиеся, рвать нельзя. Я уверен, что русский язык – это то, что объединяет множество народов Евразии. Так сложилось. Насильно его насаждать нельзя. Бороться за язык нужно культурными достижениями – новыми прекрасными стихотворениями и песнями, новой прозой, драматургией.

     

    – По-вашему, существует у государства концепция развития культурных взаимоотношений со странами постсоветского пространства?

    Гусейнов: Увы, и в царской России, и в СССР взвешенной национальной политики, частью которой являются и культурные взаимоотношения с народами внутри, а ныне и со странами постсоветского пространства, не было и пока не предвидится, ибо эта сфера насквозь политизирована и в ней господствует более безумие, привязанное к сиюминутности, нежели здравый смысл, нацеленный на перспективу. Примеров – не вагон, а целый состав!

    Евсеев: Ясной концепции и я не вижу. К сожалению, этими проблемами занимаются люди, не связанные по-настоящему с искусством и культурой, занимаются чиновники. Еще в самом начале 90-х в «Литературной газете», где я тогда работал, выходила еженедельная полоса под рубрикой: «Сохраним ли культурное пространство?». Теперь такого нет и в помине. Откуда же возьмется настоящая концепция?

    Сенчин: Концепция, может быть, и существует, но все, кажется, ограничивается отдельными, как принято говорить, акциями. Да и невозможно, наверное, поддерживать полноценные культурные отношения отдельным государствам, тем более в период, когда эти государства на пути самоопределения и самосознания, в том числе религиозного. Не рухнуть бы нам всем в Средневековье, вот о чем иногда задумываешься.

     
    – Какое время переживает современная русская литература?

    Гусейнов: Русская литература – могучий океан, в глубинах ее – сильное движение, наращивание художественных мускулов, а на поверхности – утрата каких бы то ни было эстетических критериев.

    Евсеев: Время нравственного кризиса.

    Все стало разрешено – и это сбило с толку неуверенных в себе и нетвердых в нравственных принципах писателей. Однако кризис – это всегда не только упадок и разложение, но и развитие. Я вижу очень интересные тенденции развития русской литературы. Причем я оцениваю их не как критик, которым конечно же и не являюсь, а как прозаик, думающий о применении тех или иных литературных приемов в своем творчестве.

    Мамедов: Русской литературе всегда было тяжко. И каждый раз по-разному, что сводит возможность опереться на национальный опыт к минимуму. Наше время не лучше и не хуже времен Пушкина, Толстого, Мандельштама, Бродского… Время как время, со своими Булгариными и Фадеевыми…

    Сенчин: Русская литература сегодня переживает, на мой взгляд, явный подъем. Появляется много очень хороших, серьезных произведений. Жаль, что читатель в литературу не верит – 90-е годы обманули читателя. Тогда под маркой высокой прозы выдавались или эстетские пустышки, или политические памфлеты, или постмодернистский стеб. И сегодня многое из того, что читателю необходимо, проходит мимо него – люди боятся, что их в очередной раз обдурят.

     

    – Сейчас принято считать, что у нас есть какой-то набор коммерческих авторов, а большая часть серьезной литературы существует при университетах. Как вы считаете, это так?

    Евсеев: И да, и нет. Университеты – это, конечно, превосходные места для разбора серьезной литературы. Однако я знаю авторов, которые безусловно могут считаться серьезными, но которых в то же время читает достаточно большое число людей: врачей, капитанов дальнего плавания, геологов, космонавтов, военных, учителей, пенсионеров. По моему мнению, коммерческая литература грубо и беспринципно навязывается нашему обществу. Крупные издатели говорят: «На нее есть спрос». Но такой спрос на коммерческую тухлятину эти же издатели и формируют!

    Мамедов: «Набор» – правильный термин. Набор – при кормушке, что касается серьезной литературы, она может находиться не только при университетах. При университетах – это хорошо, это деликатное решение проблемы.

    Сенчин: Люди читают коммерческую литературу, которая в общем-то удовлетворяет их запросам: там есть и сюжет, и приметы времени, и герои. Я думаю, задача серьезной литературы – переманить читателя, а для этого нужно перенимать приемы коммерческой литературы и прежде всего читабельный язык произведений. Время нарочито сложных текстов прошло. Да и было ли оно? Если посмотреть на историю литературы, то окажется, что почти все, оставшееся в веках, написано довольно легким языком.

    Евсеев: Нужно заставить общество изменить отношение к серьезным писателям. Обществу стоит понять: среду будущего, настоящую среду мысли и возможных решений во всех сферах жизни заранее, за два-три десятка лет до возникающих событий, формирует серьезная литература, в частности проза. Ну и, конечно, нужен закон о меценатстве. Тогда не писатель будет бегать с протянутой рукой за олигархами и купчиками, а сами олигархи будут звонить и, покашливая в трубочку, спрашивать: «Не согласитесь ли вы, уважаемый, принять нашу скромную помощь?»

     
    – Ваша позиция в жизни: актер, зритель, режиссер?

    Гусейнов: Ни то, ни другое, ни третье, а попросту – юродивый, или шут, который по недомыслию или глупости тщится который век доказать, хотя никаких семейных тайн уже нет, что король – гол.

    Евсеев: Я бы слегка изменил ваше театральное трио. Скажем, на пушкинскую «триаду». Включив, впрочем, в нее и четвертое звено. Тогда измененный Пушкин звучал бы так:

    «На всех стихиях человек
    Тиран, мудрец, предатель, узник».

    Вы, конечно, заметили: я позволил себе вставить в пушкинский стих «мудреца».

    Им бы и хотелось быть. А еще лучше – заменить бы слово «мудрец» на слово «творец»! С маленькой, конечно, буквы.

    Мамедов: Ну уж точно не режиссер. Лик режиссера незрим… Скорее, актер и зритель меняются во мне местами, а если быть более точным, они и местами-то не меняются: в жизни нет сцены, жизнь удивительно похожа на карнавал, кто-то воспринимает твою маску, как тебя самого, называет тебя по имени, но это имя вряд ли твое, некоторые (их не много наберется за всю жизнь) чувствуют то, что за маской, и это им близко, и это «близко» они называют твоим именем, и ты на это имя отзываешься. Отозваться на свое подлинное имя – и есть главная позиция в моей жизни.

    Сенчин: Трудно ответить однозначно. В разных ситуациях – по-разному. Но, наверное, все-таки больше зритель.