Август 10th, 2008 | 12:00 дп

«Один день…» и вся жизнь

  • Чингиз ГУСЕЙНОВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

В свое время, то был пик оттепели, главная газета советской страны «Правда», обсуждая произведения, выдвинутые на Ленинскую премию, в том числе повесть «Один день Ивана Денисовича» (писателю было тогда чуть более сорока лет), сравнила его (небывалая похвала!) со… Львом Толстым. Конечно, разрешение на такую публикацию – не свидетельство эстетического прозрения партийной власти, а желание одной лагерной публикацией исчерпать поток такого рода литературы, который захлестнул тогда редакции журналов и издательств. Тем более что по содержанию повесть казалась относительно безобидной, недаром иные пережившие ужасы ГУЛАГа говорили, что у Солженицына лагерь – почти дом отдыха.

Но речь моя о другом. Через сопоставление с Толстым пытались перенести акцент на художественный уровень написанного Солженицыным. Я вспомнил по ассоциации, как это наблюдается и сегодня, какие страсти выплеснулись на страницы российской прессы в 1908-м в связи с 80-летием, но особенно – в 1910 году, когда Лев Толстой умер: все политические и общественные течения, всякого рода кадеты, эсдеки, либералы и консерваторы хотели привязать великого писателя к себе, сделать его рупором своих идей, а Ленин умудрился даже назвать его, что стало хрестоматийно, зеркалом русской революции. Хотя такие художественные явления, как Толстой, привязанные прежде всего ко времени, отражающие его боли и трагедии, выше и глубже социально-преходящего, актуальность тут вечная.

Не так ли и с Солженицыным? Боже мой, сколько за и против говорилось о нем, его публикациях, общественной деятельности при жизни писателя! И сегодня властные структуры новой России тщатся поставить знак равенства между его и своими устремлениями, забыв про точные и меткие его характеристики олигархического, мягко говоря, режима и что именно он во всеуслышание, протестно (и единственный!) отказался от высшей награды России – ордена Андрея Первозванного, что вызвало гневные отповеди даже в стане его сторонников за рубежом, – чего стоило хотя бы возмущение Ирины Иловайской; и даже лагерники с обширной территории Архипелага ГУЛАГ, исследованного именно Солженицыным, по сей день полемизируют с ним, сосредотачивая внимание на выисканных ими пробелах, неточностях или фактологических ошибках, возможно, наличествующих в его сочинениях, не видя за деревьями леса, а за мелочами досадными – крупного, эпохально-значимого.

Неокоммунисты, а с ними и державники винят его за то, что он систематически подтачивал устои советской власти, способствуя ускоренному развалу СССР. Узколобые – из тех, кто винит во всех своих бедах чужих, инородцев, а не самих себя, видят в нем нашенского пророка; националисты в неогосударствах осуждают его за нелестные высказывания о них, зачастую, может, эмоционально резкие, но, как правило, справедливые; а сколько этноболезненностей было в восприятии большого его труда «200 лет вместе»?! Не могу не сказать с сожалением, что Солженицын прошел мимо всех этноконфликтов, которые были и есть на постсоветском пространстве, словно продолжая идущую от имперской России тенденцию равнодушия к судьбам инонационалов. Тут он, увы, отступал от традиций сочувствия и отзывчивости, завещанных русскими классиками.

И – некоторые личные впечатления мемуарного характера.

Помню потрясение, испытанное от повести «Один день…», вся страна бредила ею, найденной художественной формой, почти классической, внешне спокойным тоном повествования, вопреки привычной пафосности нашей литературы, словно речь шла об обыденной жизни у нас, а не в лагере. Это был шок, взрыв, казалось, что после такого произведения уже нельзя писать, как писалось раньше, вся печатная продукция меркла перед нею. Это была новая страница в истории литературы. Не называя повесть, все спрашивали у киоскеров: «Нет ли «Нового мира». «Нет», – отвечали, зная, что речь об 11-м номере, потому что 9-й и 10-й номера были.

А потом… каждая прочитанная подпольно его вещь (на черном рынке «Архипелаг ГУЛАГ» назывался… «Остров сокровищ») рушила прежние представления о времени, в котором мы жили, по-новому открывала каждому человеку самого себя.

Было и такое – долгий запрет на упоминание его имени в прессе, даже если ругают. В связи с этим – пик моей официальной смелости, на большее, увы, я был не способен. Выступая с лекцией по теории литературы перед номенклатурным потоком слушателей в АОН при ЦК КПСС, изрек однажды с трибуны (фига в кармане!): говорю вам не как профессор АОН, а как член Союза писателей (дескать, что возьмешь с писателя?) – у нас есть истинно большой русский писатель, но официально нам запрещено называть его имя, и я потому констатирую лишь факт его наличия, а есть писатель-функционер, он дважды Герой Соцтруда, имя не сходит со страниц печати, хотя сочинения его не выдерживают эстетических критериев (кто-то передал Георгию Маркову, он обиделся на меня).

Однажды, надо же, чтобы такое совпадение, я стоял у окна в холле конференц-зала Союза писателей СССР и вижу: Солженицын идет!.. Его вызвали (пригласили?) на закрытое заседание секретариата СП обсуждать, точнее, осуждать, его творчество. Он поднялся по ступенькам и, подойдя к большому зеркалу, остановился перед ним; я застыл у напольных часов, решив переждать, когда он пройдет, а он, не замечая меня, нескончаемо долго – к моему удивлению – смотрел на свое отражение: готовился к трудному разговору? ответы обдумывал?.. Впоследствии вычитал в дневниках Корнея Чуковского, к которому на дачу в Переделкино после «зеркала» и секретариата приехал Солженицын: «…сияет. Великолепно рассказал, как… почтительно и растерянно приняли его в кабинете Федина»; перед ним лебезили Воронков, Марков, Соболев. «Не мешает ли вам форточка? Не дует ли?» Попросил воды, «тотчас же в комнату были внесены подносы со стаканами чаю и обильными закусками… Чувствует себя победителем». Это 6 августа 1967-й; а может, история с «зеркалом» случилась 23 сентября: «Был Солженицын. Он 5 часов находился под судом и следствием секретариата Союза писателей… его допрашивали с пристрастием». Евтушенко, «доминантная фигура», по Чуковскому, говорил ему: «отдал бы пять лет своей жизни, лишь бы только было напечатано в России «В круге первом» Солженицына», мол, «у нас нет писательской сплоченности – от этого мы гибнем», изложил, как отмечается в дневнике, «фантастический план» захвата власти в Московском отделении СП… – это он реализовал позже, в 1991-м, захватив с группой единомышленников здание СП СССР и посадив действующим секретарем на трон, сам укатив в Америку, нового Тамерлана.

…Смерть Солженицына завершила некий значимый этап в русской литературе, истории России, ибо ушел единственный в своем роде мастер Слова, старейшина-аксакал, чье бытие, пусть и в нерешающей степени, но все же удерживало общество от окончательного духовного оскудения и чудовищного нравственного падения. Хотя сегодня мало кто следует его призыву: жить не по лжи.