Сентябрь 13th, 2008 | 12:00 дп

Музыка, льющаяся с холста

  • Севда ГАСАНБЕКОВА
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

18 июля в Раменском историко-художественном музее состоялось открытие персональной выставки члена Союза художников России и Международной федерации художников, секции живописи, педагога высшей категории Владимира Алексеевича Забелина. За спиной у художника – широчайшая география выставок (Азербайджан, Россия, США, Великобритания, Алжир, Германия, Япония и другие страны). А вот в Подмосковье, в котором Забелин проживает последние годы, его работы выставляются впервые.





Событие это не могло не стать настоящим праздником для раменчан. Залы музея были открыты для посетителей в течение двух с половиной месяцев. Здесь собраны работы за 30 лет творческой деятельности, и это дает возможность проследить творческий и жизненный путь художника.

Мы встретились с нашим земляком – бакинцем Владимиром Забелиным после выставки, в Центральном доме художников, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Что подвигло вас на выбор профессии?

– Сначала я пробовал лепить, это было еще в начальной школе. И мне это очень нравилось. Слепил Маяковского, Ленина, Толстого. Рисовать я не умел. Но судьбой, видимо, было предначертано иное, и однажды я взял журнал «Крокодил» и стал срисовывать карикатуры. Это занятие меня очень увлекло. В итоге, не занимаясь ни в студии, ни в художественной школе, и только благодаря точному глазу от природы и стараниям, я поступил в художественное училище, абсолютно не ведая при этом, что можно писать акварелью, не имея никакого понятия, что такое мастихин или этюдник. Вместе со мной поступали люди гораздо старше меня (старшему было 35 лет), за плечами которых уже были и практика, и попытки поступлений в художественные академии. Они хорошо знали, что к чему, не питали пустых иллюзий и смотрели на меня, 17-летнего, свысока. Многие из моих сокурсников были талантливыми и рисовали достаточно хорошо. Я же рисовал на тот момент намного хуже, но… практиковался каждый день. Это сказалось на моих оценках уже на первой сессии: мне выставили четверку… за количество. Но уже со второй сессии и до конца учебы я уверенно числился в числе лучших студентов. Уверен: понимание и знание приходят только через труд. Искусство – это постоянная борьба, где ты должен выйти победителем. Рисуют и пишут красками многие, а настоящих художников мало. Я не верю в гениев.

– Это спорный вопрос. В этом утверждении уже заложено противоречие: если пишут картины многие, а настоящих художников мало – это свидетельство того, что нет таланта без труда. Но, думаю, не всегда труд равноценен таланту. Однако вернемся к вам: встречи с какими людьми сыграли значимую роль в вашем творчестве?

– Однажды, еще учась в художественном училище, я ехал с другом на этюды. Зашли в автобус. Напротив нас сидел седой горбоносый мужчина с длинными тонкими пальцами. На нем были старое пальто и грубые солдатские ботинки. Он вдруг обратился к нам: «Дайте, пацаны, желтой краски, еду рисовать». Мы его совсем не знали, но краску дали. Позже мы узнали о том, что это был Саттар Бахлулзаде, народный художник СССР. На конечной остановке Саттар Бахлулзаде вышел из автобуса, поставил свой этюдник напротив инжирных деревьев и начал писать. Притихшие, мы долго наблюдали за его работой: мазки были яркими и прозрачными, между ними оставались просветы холста. Деревья получались мощными и прекрасными, но совсем не похожими на то, что мы видели в натуре. И нас осенило: он пишет не то, что видит, а то, что чувствует.

В училище, а затем и в институте наши педагоги не отличались многословием, и изредка брошенная фраза или совет запоминались мной надолго. Поэтому наблюдение за тем, как создает свою картину один из величайших художников, послужило большим уроком и оставило неизгладимое впечатление.

О значимости Саттара Бахлулзаде в мировом искусстве сегодня можно и не говорить. Он вошел в десятку величайших художников-самородков, творчество которых отмечено уникальнейшей самобытностью и неповторимостью. Всемирно известный мексиканский художник-монументалист Давид Альваро Сикейрос, в 70–80-е годы XX века считавшийся лучшим в мире современным художником, во время пребывания в СССР первым обязательным пунктом своего пребывания в стране назвал встречу с великим Саттаром Бахлулзаде. Саттар был абсолютно равнодушен к быту, своему внешнему виду. Он был одинок – у него не было семьи, жил и работал он в мастерской, обходился малым. Во всем мире его полотна продавались за очень большие деньги. Все думали, что он – миллионер, а когда он умер, у него нашли целую кипу квитанций: оказывается, все гонорары он перечислял в детские дома. Мог просто раздаривать случайным людям целые альбомы своих рисунков (которые впоследствии отыскивали по всей стране). Сапожнику, починившему ему башмаки, мог нарисовать его портрет и прикрепить к сапожной будке. Именно благодаря Саттару Бахлулзаде я впервые понял, что писать нужно не то, что видишь, а то, что чувствуешь.

– Это здорово, когда на первый взгляд случайная встреча на самом деле оказывается знаковой. Вот и не верь потом в судьбу! А были ли среди ваших учителей художники, оказавшие на вас и ваше творчество сильное влияние, научившие вас тонкостям профессии или даже раскрывшие вам ее тайны?

– Уже во втором семестре художественно-графического факультета педагогического института я понял, что учиться нужно не только в институте, но и в мастерских художников. Занимался живописью у одного, скульптурой у другого. А иногда и перепадали заказы, сделанные моим педагогам, которые передавали их мне. И я выполнял их. Многому я научился у прекрасных, интеллигентнейших педагогов: народного художника СССР Надыра Абдурахманова, заслуженного художника СССР Талята Шихалиева и других.

Свою дипломную работу – картину «Студенты», на которой я изобразил своих сокурсников, – защитил на «отлично», сделав к ней более 50 рисунков, этюдов и картонов. После защиты картина «Студенты» экспонировалась на ВДНХ в разделе «Образование».

– Как сложилась ваша жизнь после получения путевки в профессию?

– После окончания института получил «свободный диплом», с возможностью самому выбирать место работы, и стал работать дизайнером по рекламе новой техники в Баку. Там проработал полгода, а затем переводом перешел на должность художника в аппарат ЦК КП Азербайджана по рекомендации моих вузовских педагогов. Там мне приходилось делать и эскизы для оформления выставок (часто международного значения), и руководить их созданием, заниматься реставрацией картин, памятников архитектуры, работать в промышленной графике и делать иллюстрации для книг.

Одновременно я занимался живописью и регулярно показывал свои работы на выставках Союза художников Азербайджана.

– Чем характерен этот период в вашем творчестве?

– Это самый пиковый период – в хорошем смысле. Мне посчастливилось работать с человеком, оставившим глубочайший след в моей биографии, человеком, которому я был обязан очень многим. Это Вели Гусейнович Мамедов. Все, кто его знал, кто с ним работал, все, кому посчастливилось дружить с этим скромным, очень порядочным и интеллигентным человеком, любили и обожали его и запомнили на всю жизнь. Он сделал для меня все. У меня в Баку было много мастерских. Большая часть моих картин пришлась именно на эти насыщенные событиями годы. Это было время огромного количества интереснейших встреч, творческого общения с единомышленниками на интеллектуальном уровне. Было безумно интересно жить с таким общением. Подобного общения у меня здесь нет и уже не может быть. Забегая вперед, скажу, что самые лучшие картины, в том числе и те, что ушли за рубеж, – картины именно бакинского периода, с бакинскими пейзажами. Это стало сутью моего творческого и жизненного кредо, и это не потеряется. Я повторюсь, но скажу, что именно на этот период пришелся пик моего творчества, и не только.

– А можно поподробнее? Что означает «…и не только»?

– Именно в этот лучший период моей творческой и жизненной состоятельности я серьезно заболел. Собственно, не просто серьезно, а смертельно: в разгар очередного рабочего аврала я переболел «на ногах» гриппом – лежать было некогда. А когда спохватился, было поздно: врачи отпустили мне всего три дня. И вот тогда я оценил истинное отношение к себе. За эти три отпущенных мне смертельным вирусом дня опеку надо мной взял сам руководитель республики – Гейдар Алиев. Мне дословно передали сказанные им по моему поводу слова: «Ответработников у меня много, а художник – всего один». Подняли на ноги всю медицину и фармакологию в поисках средства спасения. И через страшных полгода борьбы со смертью буквально всем миром болезнь отступила! Это было чудо, но чудо, сотворенное окружавшими меня людьми, любившими и верившими в меня, оценившими меня, мое творчество и мое отношение к работе. И это тоже осталось на всю жизнь. Это называется просто – «бакинство».

– А что вы лично понимаете под «бакинством»?

– «Бакинство» – это особое братство. В 68–75-м годах, когда бакинец приезжал в Москву, то он в обязательном порядке, «как штык», в 6 часов вечера приходил на Главтелеграф. Там был негласный сбор бакинцев, приехавших в Москву. Не имело никакого значения, что все они были незнакомы друг с другом. Собирались просто, чтобы пообщаться со «своими», иногда получить помощь, решить проблему. Но чаще – просто так, чтобы пообщаться. Это было истинное братство. Я уже почти семнадцать лет живу в России. Приятелей много, а друзья остались в Баку.

– А что было дальше?

– После болезни я стал работать намного активнее, но самое главное – несоизмеримо лучше! Было особенное, непостижимое ощущение, что пишешь не ты, а твоей рукой кто-то водит. Это особый «знак», и он дается не всем – это счастье. Не везение, а выбор свыше. Озарение. Я понял, что писать надо ощущение, переживание, чтобы достучаться до души человека. Должна быть идея, смысл. А не слепая фотография, слепок, натура. Если художник не сумел пробудить какие-то чувства в другом – это не художник. Невозможно изобразить природу, ее уже изобразил Бог. А художник создает образ ее, то, как он ее видит. Огромное влияние оказал на меня выдающийся азербайджанский художник Абдурахманов. Он научил меня делать наброски. Когда уже в годы жизни в Москве меня принимали в Союз художников, один из присутствовавших воскликнул: «русский человек – и такой колорит!» Я не смог ему объяснить: я не просто русский. Я – бакинец, а потому и «окрашенность» моя и моего творчества не русская и никакая другая, а бакинская. Это особое определение. Эти годы, что живу здесь, я просто выживал. Именно в Баку у меня было все самое ценное.

– У вас неплохо сложилась судьба и здесь. Вы выставляетесь, котируетесь как очень интересный и модный художник, а главное востребованный. Большое количество ваших картин находится в частных коллекциях за рубежом. Спрос на них, насколько мне известно, высок и сейчас. Что имеет ценность для вас сегодня?

– Пережитое, жизненные перипетии выявили совсем другие ценности в жизни. Самым главным для меня являются мои дочери и внуки. И это на сегодняшний день – самое ценное, чем я владею. И еще… мои картины.

 
 
Наша справка
 

Владимир Алексеевич Забелин родился (1952) и вырос в Баку. Член творческого Союза художников России и Международной федерации художников, секции живописи, участник республиканских и зарубежных выставок, педагог высшей категории. Его работы хранятся в частных коллекциях многих стран.