Октябрь 01st, 2008 | 12:00 дп

Круги и волны

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Бакинская линия творчества Мастера, достигшая наших дней, все больше тяготеет к бескомпромиссному «гамбургскому счету». Он в своем творчестве всегда был свободен, не играл, ради проходимости вещи через идеологические кордоны, в игры «сдержек и противовесов» и прочие поддавки.





Мне представляется, что со временем образовалось два кинематографа Рустама Ибрагимбекова, резко друг от друга отличающихся. Один продолжает линию, начавшуюся почти сорок лет назад фильмом «В этом южном городе», продолжившуюся в «Допросе», «За закрытой дверью», «Парке», «Прощай, южный город»… Назовем ее бакинской линией. Тут я процитирую себя из давнего очерка: «Рустам Ибрагимбеков бакинец по духу, он вырос в одном из тех старых городских двориков, каких много на страницах его рассказов и повестей, пьес и сценариев. Он – из мира булыжных мостовых и извилистых, как арбузная трещина, тупиков, приземистых, словно бы придавленных зноем древних домов» (журнал «Советский экран», № 16, 1983). В произведениях бакинской линии с самого начала обозначились несколько тем, ставших сквозными. Я бы выделил из них две. Противостояние героя-одиночки «коллективистским» нормам, если он полагал их неверными и безнравственными. Такое по советским меркам как минимум было дерзостью, поскольку приоритет «мы» над «я» утверждался идеологией десятилетиями и внедрялся в ткань жизни повсеместно. И тема дружбы, часто начинавшейся еще в отрочестве и продолжавшейся потом долгие-долгие годы. Рустама Ибрагимбекова интересовали коллизии и мутации дружб, их крепость в разных обстоятельствах, не обязательно чрезвычайных, часто испытуемых обыденностью.

И есть вторая линия, так сказать, «всевозможная». В нее укладывается масса лент – от «Белого солнца пустыни» и «Храни меня, мой талисман» до оскароносных «Утомленных солнцем» и недавних «Кочевника» и «Александра Невского». Не важно, что в каком-то из последних проектов он может привычно выступать в качестве сценариста, а в других – продюсером. Всегда впечатляющие по художественным результатам, эти и многие другие работы – суть свидетельства масштабности таланта, глубины интересов художника, широты творческого диапазона профессионала, «играющего» в высшей лиге.

«Сложение волн» продолжает бакинскую линию. Могут спросить, почему вещь, жанр которой сам автор обозначил как повесть (журнал «Дружба народов», № 8, 2008), я рассматриваю в контексте кино. Потому что воспринимаю ее как киноповесть, и не только по количеству эпизодов, их тридцать, как и положено в сценарии большого полнометражного фильма. Проза Рустама Ибрагимбекова не раз и раньше трансформировалась в драматургию, становясь основой фильмов или спектаклей. Но дело в общем-то не в том, к какому именно роду-виду отнести «Сложение волн». Важнее, думается мне, сказать о другом.

Бакинская линия творчества Мастера, достигшая наших дней, все больше тяготеет к бескомпромиссному «гамбургскому счету». Он в своем творчестве всегда был свободен, не играл, ради проходимости вещи через идеологические кордоны, в игры «сдержек и противовесов» и прочие поддавки. Но, мне кажется, эти свойства характера, из которых, в конечном счете, вырастают и творческие принципы и качества, в «Сложении волн» обрели свое предельное выражение. Впечатление такое, что, прежде чем вывести первую строчку, автор положил руку на чистый лист и произнес: «Правда и ничего, кроме правды».

Коллизии повести не просто узнаваемы, они пугающе реальны. При первом, как говорится, приближении возникает даже недоумение почему, например, персонажу, обозначенному Академиком, придана фамилия Асадов, хотя знающему азербайджанские реалии человеку хорошо понятно, что речь идет о подло убитом в подъезде собственного дома Зие Мусаевиче Буниятове, Герое Советского Союза. Так не правильнее ли было и назвать «по жизни»? Нет. Потому что, во-первых, не все читатели «ДН» знают бакинские реалии конца 90-х годов минувшего века. И, во-вторых и в главных, поразмыслив, понимаешь: автор конструировал «вторую реальность», и строгая привязка к документальному факту могла сковать его художественный маневр.

Да и не эта вплотную притертая к реальности узнаваемость лично меня больше всего интересует в «Сложении волн», а феномен, который я назвал бы притерпелостью к злу.

Его олицетворяет человек по имени Муртуз. Он еще не «владелец заводов, газет, пароходов», не Роман Абрамович, если называть по-российски, но на всех парах в этом направлении движется. Муртуз – представитель породы, появившейся в Азербайджане отнюдь не в новейшие времена, его архетипы известны и по истории отечественной литературы; он «новый азербайджанец» по аппетитам и масштабам, вполне сравнимым с таковыми у нынешних российских олигархов. Муртузу еще библиотеку бы выжить из крыла здания, где она располагается с незапамятных пор – и магазин, принадлежащий ему, обрел бы законченный статус торгового центра. Но эта простая и логичная, как таблица умножения, идея не нравится неподкупной старой библиотекарше Марии Николаевне вкупе с какими-то книголюбами. Но самый весомый оппонент – это, конечно, Академик, чьи телефоны давно на прослушке, поскольку он со своей неуживчивой принципиальностью кость в горле не только Муртузу.

От его желания расширить свои владения, как пишет автор, как от камня, брошенного в воду, и пошли круги последствий, обернувшихся катастрофой.

Теза и антитеза, духовность и грубая материя, храм и торгашество – вот фронт драматического столкновения в «Сложении волн», хотя никто таких слов в повести не произносит. Напротив, произносят персонажи слова все больше простые, как бы стертые от долгого употребления. И действие производят все больше житейски целесообразные, сообразные времени. Например, Муртуз во имя территориальных приращений хочет уложить бывшую свою любовницу, а ныне замужнюю Наилю, под чужого мужчину – она с омерзением согласится. Если Мария Николаевна не пошла на «компромисс» за пятьдесят тысяч долларов, то внук ее согласится за пять. Что делать, такова жизнь, прав тот, у кого больше прав… Это расхожее присловье характеризует уже финал, где менты вешают убийство Академика на его друга Эльдара, который всегда отличался тотальным невмешательством во что бы то ни было и который и под пытками не признает того, чего не было, и в результате тоже погибнет.

Притерпелость к злу. Персонаж, обозначенный как Счастливчик, говорит: «Дерьмо сортов не имеет, и если они терпят то, что вокруг происходит, они ничем не лучше других граждан своей страны».

Одним из друзей в повести автор оставляет имена собственные – Марат, Алик, Эльдар; других обозначает по роду занятий – Писатель, Делец; третьих – Счастливчик, Друг… Им всем в «Сложении волн» плюс-минус шестьдесят, то есть у всех впереди времени гораздо меньше, чем позади. Что же сделала жизнь с ними и с их дружбой, как воздействовала на «конструкцию дружбы», как пишет Рустам Ибрагимбеков? Герои одной старой итальянской картины в схожей ситуации говорили так: «Мы хотели изменить мир, а мир изменил нас». С друзьями из «Сложения…» ничего вроде особого не случилось, просто их мир изменил. Писатель в своей книге описывает события и приключения их молодости, когда они были еще полны сил и надежд, подозревая, что никто из компании его книг не читает, Марата, судя по поведению, мало что интересует, кроме выпивки, а от атмосфер их встреч и усталых разговоров веет скованностью одной цепью. И все-таки, когда после ареста Эльдара Счастливчик спрашивает у них, дадут ли они денег на его освобождение, если понадобится, они отвечают: «Дадим!» И хотя Счастливчик морализаторствует, что это – дача взятки, от этого ответа все-таки чуть теплее становится на душе. Но не светлее.

Рустам Ибрагимбеков никогда в своих вещах не подгонял поставленные художественные задачи под конъюнктурные оптимистические ответы. Но формально даже проиграв, его любимые герои и раньше уходили непобежденными, ибо последний выбор, продиктованный кодексом достоинства и чести, оставляли за собой. Так поступал Мурад в «Допросе», так поступает Эльдар в «Сложении волн». Так Эдип, которого ко всем его злоключениям приговорили боги, решением ослепить себя сделал собственный выбор. Рустам Ибрагимбеков, ставя героя в ситуацию, обнаженную, как воспаленный нерв, ставя проблему персональной экзистенции человека в контекст безжалостной и безнадежной действительности, бодряческих советов не дает. Но апеллирует к нашему мужеству додумывать до конца трудные мысли, как это он делает сам.