Октябрь 12th, 2008 | 12:00 дп

Последний день медового месяца

  • Ильхам БАДАЛБЕЙЛИ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

Маша открыла глаза и тут же зажмурила их: в распростертой створке окна неподвижно застыл огромный красный диск солнца, и на Машином лице прыгал веселый солнечный зайчик. Ей сделалось тепло и приятно, во всем своем теле она ощущала необыкновенную легкость, оттого что чудесно выспалась, от всего этого чудесного августовского утра и еще от какой-то идущей изнутри уверенности, что день сегодня будет удачным и принесет ей немало радостей.





– А ведь сегодня ровно месяц, – пронеслось у нее в голове. – Последний день нашего медового месяца, – и на ее лицо, еще мгновение назад такое счастливое и радостное, налетело легкое облачко грусти и печали.

…Свадьба была шумная и веселая. Было много друзей, знакомых и родственников, но она, в белом длинном платье и ниспадающей на волосы царственной фате, смущенная и счастливая, никого не замечала, все еще с трудом веря, что она, Маша Завьялова, ничем не примечательная и никогда не считавшаяся красивой («Ну зачем ты меня родила такой дурнушкой? Кому я нужна такая?» – выговаривала она иногда матери), рядовая медсестра обычной городской больницы, с сегодняшнего дня законная жена Миши Кудинова, Михаила Руслановича, как она долгое время его называла и к которому до недавней поры обращалась на «Вы». В свои двадцать восемь лет – он уже инженер, старший механик и помощник командира крупной подводной лодки.

Он еще со школы дружил с Машиным братом Сережей и сейчас еще изредка заходил к своему старому другу, рассказывал ему о своей нелегкой морской службе, о своих бесчисленных плаваниях, а Маша, ну совсем-совсем девчонка, с двумя упрямо торчащими в разные стороны косичками, притихнув где-нибудь в сторонке, могла часами слушать удивительные морские истории, запас которых у Миши казался неисчерпаемым.

Маша давно и, как ей казалось, безнадежно любила его. Ну кто она, в самом деле? Пигалица, да и только. Но она с трепетом и волнением вспоминает, как недосягаемый для нее Михаил Русланович, смущаясь и краснея, делает ей признание в любви и просит, да что там просит – умоляет ее стать его женою, клянется, что без нее не мыслит своей жизни, а она верит и не верит этому невесть откуда свалившемуся счастью и молчит, и не знает, как ей быть, и что в таких случаях надо отвечать, и слезы непрошеными гостями застилают глаза и крупными каплями скатываются по щекам. Да, все так и было. А испуганный и вконец растерявшийся Миша своей шершавой ладонью утирает ей слезы и говорит, что не хотел ее обидеть, а она, обретя наконец дар речи, называет его «дурачок» и «любимый ты мой» и, прижавшись к нему, кладет голову ему на плечо и, все еще всхлипывая, объясняет, что это хорошие слезы, что это у нее от радости.

Потом они ходили в ЗАГС подавать заявление, и Маша, заполняя в анкете графу, в которой требовалось указать фамилию после брака, жирно и размашисто написала «Кудинова» и показала Мише, а он рассмеялся и сказал, что в таком случае он станет Завьяловым. Через неделю состоялось бракосочетание, и они стали законными мужем и женой. Счастье было так велико и так неожиданно, что Маша, сидя уже в подвенечном платье на собственной свадьбе, с трудом верила во все случившееся, и потому, быть может, в ее глазах читалась тревога, что счастье, столь легко доставшееся, столь же легко может и исчезнуть.

А через пять дней Миша уехал. Его подлодка уходила в длительное плавание. Этот отъезд и был причиной, поторопившей свадьбу: Миша обязательно хотел оформить брак до своего отъезда. Как ни старались они приучить себя к мыслям о предстоящей разлуке, пятый день так счастливо начавшейся новой жизни грянул как гром среди ясного неба – так быстро пролетели эти пять дней, так мало они насладились друг другом. Утешало лишь то, что это было его последним плаванием перед поступлением в академию, что сулило по меньшей мере несколько лет спокойной «оседлой» жизни без длительных разлук и горестных расставаний.

Потом было тяжелое прощание, о котором Маша не любила вспоминать. Ей больше нравилось закрыть глаза и мечтать, как она, жена военного моряка, будет встречать своего мужа после длительной разлуки. Она обязательно поедет в этот портовый город, к которому приписана его подлодка, и встретит его с цветами у пирса.

* * *

Ганифа Алибекович заканчивал обход. Маша аккуратно записывала его показания в истории болезней, сообщала интересующие врача сведения о больных. Последним был Лавров, который все еще не приходил в сознание после операции. Он тяжело и хрипло дышал, на мертвенно-бледном лице выступили холодные капли пота.

– Плохи его дела, – сказал Алибекович, когда они вышли из палаты. – До вечера не дотянет.

День тянулся кошмарно долго. Маша выполняла привычную работу: разносила лекарства, ставила капельницы, готовила больных к операции. Подошедшая на дежурный пост жена Лаврова голосом, полным отчаяния, спросила:

– Что, плохо?

Маша утвердительно кивнула головой.

– Что же теперь будет? – причитала женщина. – Ведь сколько говорила ему, чтобы сходил к врачу. А ему все некогда было. Работа, работа, будь она неладна. Вот и сгорел на ней… Поди уж пятый год с желудком маялся… Доченька, миленькая ты моя, ну хоть какая-нибудь малюсенькая надежда есть?

– Надеемся, – почти беззвучно ответила Маша, прекрасно зная, что надеяться не на что. – Вы извините, я сейчас, – вскочила она, чувствуя, что вот-вот расплачется, и быстро побежала в умывальную.

В пять часов Лаврову стало хуже. Это была уже агония, и спустя полчала он, так и не приходя в сознание, умер. Весть сразу разнеслась по всему отделению, больные приутихли, в коридорах и палатах воцарилась гнетущая тишина, которую вдруг прорезал истерический женский голос. Это случилось, когда два санитара пришли за покойником, чтобы отправить тело в морг.

– Не пущу, изверги, – кричала женщина, – мало вам, что живого всего изрезали, так еще над мертвым хотите глумиться!

Она еще долго билась в истерике и кричала, но наконец успокоилась, и теперь, сидя в кресле в ординаторской, негромко всхлипывала, то и дело причитая:

– Что же теперь делать-то? Как же это так?..

В начале девятого «скорая помощь» доставила еще молодую женщину, попавшую в автомобильную катастрофу. Они с мужем и сыном возвращались из гостей, когда на оживленном перекрестке в их машину на полном ходу врезался огромный «КамАЗ». Из всех, находившихся в такси в живых осталась только она, да и то была так искалечена и разбита, что состояние ее не оставляло почти никаких надежд.

Ганифа Алибекович корпел у себя в кабинете над докторской диссертацией, когда его срочно вызвали в приемное отделение. Он почти ежедневно оставался после работы, чтобы заполнить, как он говорил, еще «два-три пропуска» в своей работе, и обычно засиживался допоздна. В отделении все об этом знали и глубоко сочувствовали ему. В двухкомнатной квартире он жил с женой, дочерью-старшеклассницей и престарелой тещей, и никакой возможности поработать дома у него не было.

Быстро осмотрев доставленную, он отрывисто приказал:

– В операционную.

Двое санитаров стремительно подхватили каталку и помчали ее к лифту.

– А где доктор Лукьянов? – удивленно спросил он, только сейчас заметив отсутствие дежурного врача.

– Как всегда, побежал домой перекусить. Сказал, что через час будет, – с усмешкой ответила медсестра приемного отделения.

– Что?! – с перекошенным от гнева лицом закричал Ганифа Алибекович. – Как – домой? Да за это под суд… Немедленно позвонить и вызвать. А Зоя?.. Ах, да…

Операционная сестра Зоя уже вторую неделю лежала дома с воспалением легких, а Татьяна Николаевна – вторая операционная сестра, отработав смену, ушла домой. Из всего медперсонала в отделении оставались только врач-анестезиолог Лидия Павловна да Маша, которой еще не приходилось участвовать в операциях.

– Ну вот что, – Ганифа Алибекович был резок и категоричен, – положение критическое. Оперировать нужно немедленно. Ассистировать мне будете вы, Лидия Павловна, и ты, Маша. И никаких но… – добавил он, заметив, что Маша пытается что-то возразить. – Медлить нельзя, а выбора у меня нет.

Затем, повернувшись к Лидии Павловне, устало произнес:

– Подготовьте больную к операции. Общий наркоз. Впрочем, не мне вас учить.

– А ты что стоишь! – обратился он к оторопевшей и растерявшейся Маше. – Немедленно подготовиться к операции. Ну, смелее же, – уже мягче добавил он. – Надо же когда-нибудь начинать. Тем более вот в институт собираешься.

Операция была сложной: у больной был перелом черепа, множественные разрывы сосудов, приведшие к обильному внутреннему кровоизлиянию.

До Маши как сквозь сон доносились редкие, будто отрубленные топором, команды: «Скальпель, ножницы, зажим…тампон…еще тампон…еще…» Но она ни разу не ошиблась, четко и быстро выполняла все распоряжения хирурга.

На втором часу операции у больной остановилось сердце. Маша вся словно окаменела, у нее мелко задрожали коленки, казалось, она вот-вот упадет, но резкий окрик хирурга вывел ее из оцепенения.

– Вы что, не слышите? Адреналин. Заряд на дефибриллятор, быстро, не стойте, как истукан. Приступаем к реанимации.

Даже всегда невозмутимая Лидия Павловна побледнела и стала белая, как мел, с ее лба скатывались крупные капли пота. Каждая секунда, утяжеленная подвешенными к ней тоннами нервного напряжения, казалась с вечность.

– Стучит, – неуверенно и тихо, словно боясь ошибиться, сказала Лидия Павловна.

И действительно, сперва робкие, едва улавливаемые приборами удары усиливались, становились все более уверенными, и вот уже они выстроились в стройную ритмическую систему, и безжизненное сердце вновь заработало, чтобы больше уже не останавливаться. Клиническая смерть длилась около пяти минут. А еще через час Ганифа Алибекович, с которого градом катился пот, несмотря на то что Маша поминутно вытирала ему лоб сухой салфеткой, отдал последнюю команду: «Наложить швы!»

* * *

– Завтра напишете объяснительную, – в голосе Ганифы Алибековича звучали неприкрытые гнев и ненависть.

Дежурный врач Лукьянов, подошедший к самому концу операции, виновато опустил голову и, словно нашкодивший ученик, стоял, переминаясь с ноги на ногу. Пунцовая краска стыда залила его лицо. Хотя от частых возлияний оно у него почти всегда было красноватым.

– Впрочем, нет, – Ганифа Алибекович боялся поднять глаза на своего собеседника, ибо при каждом взгляде на Лукьянова у него в гневе сжимались кулаки, – можете сразу написать заявление. Вы, вы… вы… – не находя нужного слова, срывающимся голосом он добавил: – …дезертир и подлец. Да что с вами разговаривать… Завтра же напишите заявление и передайте старшей сестре. Ни разговаривать, ни объясняться я с вами не желаю. Хотя, по совести, вас судить бы надо, как уголовника…

Оставшись один, Ганифа Алибекович подошел к шкафчику, достал початую бутылку коньяка и, усевшись в кресло, доверху наполнил бокал. Да так и застыл, уронив руку с наполненным бокалом на стол. Так длилось несколько минут. Из оцепенения его вывел резкий телефонный звонок. Он долго не мог понять, кто и по какому поводу звонит. «Какой военкомат, при чем здесь военкомат? Да, Кудинова Мария, да, медсестра, она сейчас на дежурстве, но в чем дело?» Наконец до него начал доходить смысл услышанного. Звонил дежурный из военкомата и сообщил, что получена телеграмма на имя Марии Кудиновой, жены Михаила Кудинова, в которой говорилось, что капитан Михаил Кудинов, помощник командира подводной лодки, геройски погиб при исполнении ответственного государственного задания. Дома никого не оказалось, и потому позвонили на место работы жены капитана. Звонивший сообщил также, что ей необходимо срочно вылетать в порт подводной лодки, куда уже доставлен гроб с телом капитана, и что билеты на ее имя уже имеются. К десяти утра ей надлежит быть в военкомате, машину за ней вышлют.

Ганифа Алибекович не мог поверить в услышанное. Главное – как сообщить об этом Маше? Преодолевая охватившую его дрожь, он позвонил на дежурный пост и попросил Машу зайти к нему в кабинет. Через минуту вошла сияющая счастьем Маша, все еще возбужденная от своей первой в жизни операции, да к тому же столь удачной. Слова комом застряли в горле у доктора. Наконец, словно преодолевая невыносимую физическую боль, большим усилием воли он произнес: – Машенька, тебе надо срочно ехать домой. Я попрошу Алексея с охраны, он тебя проводит. Утром улетать, а тебе еще надо вещи собрать…

Маша с недоумением смотрела на Ганифу Алибековича. «Куда лететь? Зачем? Я ведь на дежурстве и совсем не устала», – парировала она. А еще через мгновение почти крикнула: «Что-нибудь с Мишей? Говорите! Да говорите же!» Запинаясь и заикаясь, Ганифа Алибекович все же рассказал ей о звонке из военкомата, о телеграмме. «Это неправда, – закричала Маша, – это неправда!» Затем как-то резко вся обмякла и, если бы не подставленные руки доктора, непременно грохнулась бы на пол. Ганифа Алибекович долго приводил ее в чувство, и, когда она пришла в себя, поднес ей бокал с коньяком.

– Выпей, выпей, я приказываю тебе, – и, обращаясь к подошедшему Алексею, тихо произнес: – Отведи ее домой, помоги собрать вещи, вообще побудь с ней, не оставляй одну.

– Ну успокойся, доченька, тебе сейчас нужно быть сильной, – он нежно, по-отечески обнял Машу за плечи и вышел с ней в узкий и длинный больничный коридор. Из стоящего на журнальном столике радиоприемника доносился бой кремлевских курантов, возвещавших полночь. Был на исходе последний день ее медового месяца…