Ноябрь 01st, 2008 | 12:00 дп

Последние аплодисменты

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

…Казалось, что нескончаемый людской поток в бакинской филармонии – это просто продолжение вчерашнего московского потока, с той лишь разницей, что в бакинском было больше брюнетов. Но в обоих потоках в обеих столицах было много людей, давно уже не молодых. Людей поколения Муслима Магометовича или немного помоложе. Людей, для которых он пел и которым запомнился молодым, красивым, элегантным и неповторимо талантливым. Они, и я в том ряду, прощались именно с этим Муслимом. Он потому и ушел со сцены рано, чтобы запомниться именно таким. И это очень по-магомаевски.





Если попытаться одним словом выразить чувства тысяч и тысяч людей, прощавшихся с великим певцом в Москве и Баку, то это, конечно, будет слово «скорбь». Но я бы обязательно добавил прилагательное «высокая». Если же определять цвет этого чувства, то я бы осмелился сказать, что в нем преобладал не желтый цвет разлуки, а все-таки голубой цвет бесконечной счастливой жизни и бездонного неба. То, чего так много было в его бездонном таланте.

Небо над Баку позавчера, в солнечный день, когда мы прощались с ним, было именно таким ослепительно голубым и бездонным. Как писала Анна Ахматова: «Был приказ облакам это небо собой не темнить».

Вспоминалось и много других строк, спетых и не спетых им, которые в эти дни обретали смыслы и значения символов. Но и не только строки. Символично, что московское прощание проходило в Концертном зале им. П.Чайковского, где 10 ноября 1963 года состоялся первый сольный концерт Муслима Магомаева.

Символично, что бакинское прощание проходило в филармонии, носящей имя его выдающегося деда-композитора и полного тезки. И, конечно, были исполнены глубокой символики слова каждой песни в его исполнении, которые в эти дни реяли над нашими душами.

Все дни с прошлой субботы, когда всех сразила весть о его смерти, со страниц московских газет, с телеэкранов сотни раз звучали эти слова о нем – кумир, король, гранд… Вообще, Москва простилась с ним достойнейше. Бакинские СМИ, кстати, не сразу, а только после высочайшей отмашки тоже вспомнили и слова эти, и выпустили на экраны концерты Муслима и передачи о нем. Но это так, к слову. Сказать же я хочу о другом. Все минувшие дни вспоминали, конечно, что, безусловно, правильно, его грандиозный «Бухенвальдский набат» и щемящую «Мелодию», его брызжущую счастьем «Королеву красоты» и дарящую надежду «Надежду». А в моем мозгу звучащим символом бились слова романса, спетого Муслимом очень давно, жизнь почти назад: «Все было наяву, а кажется, приснилось, и я сейчас проснусь, чтоб снова ты была. Сказала «ухожу» – и все переменилось… Ушла и целый мир с собой ты унесла…»

Муслим Магомаев унес с собой целый мир. В минувшие дни часто произносилось и это: «Ушла эпоха». Да, конечно, эпоха. Но в ней – и трепетно пульсирующая часть нашей молодости – персонально моего поколения, кому он дарил радость бытия и любви своим пробирающим до самых оснований сердец баритоном. Дарил радость и отодвигал печаль.

Она пришла с его уходом. Вот почему так много печали звучало в прощальных словах о нем и в Москве, и в Баку. Запомнились многие полные любви и нежности выступления его коллег, политиков, общественных деятелей. Но, знаю, пребудут со мною слова Аллы Пугачевой: «Говорят, не сотвори себе кумира, а я его себе в 14 лет сотворила. У меня была мечта познакомиться с Муслимом Магомаевым, и я стала петь, стала трудиться. Мне это счастье Бог дал. А теперь дал и это горе. Мне казалось, что Муслим будет вечен. Мы собирались с ним спеть дуэтом. Но я верю, что существует другая жизнь, и мы еще споем вместе. Муслим – не падающая звезда, ее свет просто погас».

В зале бакинской филармонии, где прощались с артистом, сидели президент и первая леди Азербайджана, весь политический истеблишмент и творческая элита нации, была делегация ВАК во главе с его президентом Мамедом Алиевым. Живым изваянием смотрелась Тамара Синявская, у которой уже не оставалось слез, а недвижный взгляд глаз, очаровавших когда-то Муслима, был обращен, кажется, только в   прошлое. В этот зал со сцены падали слова не менее проникновенные, чем в Москве. Выступали писатель Эльчин Эфендиев и пианист Фархад Бадалбейли, композитор Франгиз Ализаде и близкий друг покойного кинорежиссер Эльдар Кулиев, московские гости – врач Леонид Рошаль и один из начальников российской культуры Михаил Швыдкой. Касались разных аспектов и сторон искусства певца, говорили о том, что он был самым молодым артистом, получившим в 31 год звание народного СССР. Вспоминали его триумфы в Баку, Москве, Париже… Каждый помимо верных слов о несравненном даре и непреходящем значении творчества Муслима Магомаева делился еще и сокровенно личным, вспоминал свои встречи с покойным артистом, беседы с ним, эпизоды. И портрет улыбающегося Муслима на сцене обретал все новые и новые черты и штрихи, обретал плоть, которая, на миг почудилось, не имеет, не может иметь отношения к неживой плоти под крышкой из красного дерева. Но тут над рядами печально прекрасный баритон Муслима понес слова последней песни, написанной им. Бессмертные слова другого гения, русского: «Прощай, Баку! Тебя я не увижу… Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай! Хладеет кровь, ослабевают силы. Не донесу, как счастье, до могилы и волны Каспия, и балаханский май».

И этот последний звучащий символ разорвал души на части, и мы рыдали, не стесняясь слез.

…Фархад Бадалбейли, выступая, вспомнил, что кто-то из прощавшихся в Москве сказал: «Так провожают маршалов». Так просто и так, по-сути, точно. Муслим и был маршалом – наших чувств, наших счастливых мгновений соприкосновения с подлинным и, стало быть, с вечным. В Баку, когда его хоронили, стоял чудесный, теплый, сухой, солнечный день, какой в конце октября может быть только в Баку. Его положили в землю в аллее почетного захоронения рядом с его выдающимся, безмерно обогатившим азербайджанскую музыку, всю культуру дедом. И это уже – никакой не символ, а просто исполнение естественной справедливости. Каковым было и мудрое согласие Тамары Синявской на похороны мужа в земле его родины. Мудростью и печалью было пронизано все и в природе; мудрость и тишь была в свечах вековых кипарисов, устремившихся в голубое небо, где хранятся ответы на все наши вопросы о жизни и смерти. В совершенную тишину падали строки из Священного Корана; в этой тишине над гробом человека, прожившего такую ярко-звучную жизнь, материально ощущалась огромная концентрация чувств.

А потом раздались аплодисменты.