Декабрь 29th, 2008 | 12:00 дп

…и ухал филин

  • Фархад АГАМАЛИЕВ
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Loading ... Loading ...

«На холмах Грузии лежит ночная мгла…» Так и было. Присутствовал, однако, еще и холодный лунный свет; он тускло высвечивал гранит и мрамор надгробий, ряды бронзовых и прочих статуй, бюстов, голов давно и недавно покинувших сей мир. Время от времени действие озвучивалось жутковатым уханьем какой-то ночной птицы. Кто смотрел замечательный старый фильм Эльдара Шенгелая «Необыкновенная выставка», герой которого зарабатывал на жизнь как раз скульптурами мертвых, легко представит описываемую картину. Но я рассказываю быль, причем с личным участием.





Время действия – конец декабря 1968 года, место – кладбище Ваке в Тбилиси. Нас было четверо фартовых ребятишек, как пелось в одной дворовой песне моей бакинской юности. Мы копали большую двухместную могилу, прости, Господи, нас грешных! Хотя, чего, собственно, «прости», за что? Дело-то житейски неизбежное. Только вот зачем было его ночью делать и почему – нам? Тут-то сюжет и завязывается.

Мы были солдатами Советской Армии; я в Тбилиси завершал службу, начатую в горнострелковом полку на иранской границе, но это совсем другая тема, к той незабываемой ночи отношения не имеющая. С деньгами у советских защитников родины обстояло похуже, чем у несоветских, поэтому мы старались не упускать случай что-то подзаработать, когда такой случай подворачивался. Тем более что рядом с нашей дислокацией среди холмов Сабуртало находился ипподром, и вид фантастически красивых гнедых и вороных, выплывавших из частых там туманов как из ниоткуда, особенно волновал, когда ладонь уютно обхватывала горлышко бутылки сухого вина, а самое дешевое сухое, оно называлось «Саэро», тоже стоило хоть и копейки буквально, но денег. Мы на названном погосте кое-какие работы раньше уже производили, но все несложные – камень сгрузить с борта или там бетон уложить в опалубку… Могил копать до того не приходилось.

Нас нанял импозантной наружности среднего возраста грузин; у него преставилась супруга; похороны завтра в 11, сказал он; двухместным же последнему приюту надлежало быть для того, чтобы любящий муж мог упокоиться рядом с женой, когда придет его час.

Не помню точно, сорок лет уже минуло, сколько он нам положил за работу, но сумма по тем временам и солдатскому разумению показалась прямо-таки подарком на Новый год, до которого оставалось совсем ничего. Меня не насторожило, а только слегка удивило, что, как только мы, уговорившись, ударили по рукам, возник компрессор с двумя отбойными молотками, куча кирок и лопат, штыковых и совковых, значительно больше, чем требовалось для крохотной бригады. Спросив хозяина, зачем столько, получил ответ: лопаты здесь очень часто ломаются. Это, опять же, лишь маленько удивило, но не насторожило, а зря.

Бригада у нас подобралась что надо. Старшой, то есть я, достаточно спортивный и не чуравшийся в те годы физического труда, еще двое подобных же кондиций сельских в прошлом ребят и еще один бакинец, чемпион республики по тяжелой атлетике в среднем весе; звали его то ли Рудик, то ли Радик; с ним я связывал главные свои надежды на блистательно быстрое завершение работы; чемпион спекся и сдулся первым.

Потому что пласт промерзшей земли сверху оказался толщиной не более 20 см. Остальное было сплошным базальтовым монолитом. Хорошо еще, что мы не соблазнились снедью – чачей, аппетитным хлебом – пури и сулугуни, которую наш импозантный грузин привез не в скупом количестве; причина этой широты стала понятна позже. Впрочем, мы и без спиртного продержались недолго.

Мы изнемогли: на ладонях очень быстро вздулись мозоли, потом они стали кровавыми, потом и эти стерлись; потом пропиталось и исподнее, и гимнастерки. Отбойные молотки нас не слушались, скользили, высекая искры, по зеленовато-бурому дьявольски прочному камню, не производя в нем почти никаких изменений; лопаты, как и предсказал неутешный грузин, ломались как спички. Неутешность его возрастала по мере убывания времени: похороны, напомню, были назначены на 11 следующего дня. А наша работа, если это можно было так назвать, продвигалась чрезвычайно медленно. Да еще сволочь-птица все ухала и ухала… Потом выяснилось, что это был давно живущий здесь филин, поэтому следует говорить «ухал».

На вечернюю поверку хозяин отвез нас на своей шикарной белой «Волге». Мы уныло прокричали свое «я». Чемпион, сказав, что не желает никакого гонорара, возвращаться на кладбище отказался наотрез. Я заменил его здоровенным молдаванином-первогодком. Приток свежей силы делу помог, но нешибко: бессараб через пару часов сдулся тоже. К 7 часам утра мы едва ли продвинулись на треть. Об, пардон, эстетике говорить вообще не приходилось, поскольку рваные острые стенки домовины более всего напоминали наши изорванные в клочья нервы. На грузина страшно было смотреть: с него давно уже облетела вся импозантность, он заламывал руки и причитал на непонятном мне грузинском.

С первыми лучами зимнего солнца пришли греки – потомки тех, кого в свое время Ясон пригнал сюда на «Арго» на сезонные работы по поиску золотого руна, о чем подробно написано у Гомера. Потомки профессионально переориентировались весьма существенно и стали главными могильщиками на грузинских кладбищах, во всяком случае – на тбилисских точно. Все это нам стало ведомо пост-фактум. И, получалось, мы, вломившись по незнанию на чужую территорию, выступили в качестве штрейкбрехеров. Греки подошли, их тоже было четверо, и долго молча смотрели на наши муки; потом их старшой, небритый хмурый крепыш, подозвал меня жестом и спросил: «Сколько?» «Что – сколько?» – не понял я. «Сколько он вам обещал денег?» Я назвал. Он обернулся к своим, они, как я понял, обсудили названную мной сумму, и она им не понравилась, что я определил по их недобрым усмешкам и комментариям с вкраплениями грузинской абсценной лексики, уже мне знакомой. Старшой достал из кармана пачку давно не новых банкнот, отсчитал названную мной сумму и протянул мне со словами: «Вы свободны, ребята. И вот что запомни: скупой не просто платит дважды. Второй раз иногда он платит намного больше».

Я не успел ни вникнуть в смысл сказанного им, ни обрадоваться счастливому во всех отношениях избавлению, как вернулся из очередной своей отлучки наш хозяин. Грек начал с ним говорить по-грузински; интонации его речи, как мне казалось, были вполне будничны, но, видимо, что-то особенное содержалось в словах, отчего у бедного нашего хозяина голова все ниже клонилась долу, а щеки заливал румянец, отнюдь не морозный. Но вдруг он встрепенулся и радостно, если применимо в такой ситуации слово «радость», закивал и несколько раз произнес: «Хо, хо!» (да!)

Не знаю, о какой новой сумме они пришли к взаимному соглашению, но они пришли. Греки разлили в пластмассовые стаканчики чачу, не спеша выпили, закусили и принялись за работу. Это был высокий профессионализм. Мы зачарованно наблюдали, как сотворенный нами хаос претворялся в гармонию, как большими пластами отваливался в результате отточенных годами движений базальт, с которым мы безуспешно бились столько времени, как идеально ровными становились стенки могилы.

На прощание, когда мы тоже выпили с греками крепчайшей чачи, я спросил их старшого, что он говорил грузину. Потомок Ясона улыбнулся обаятельной древнегреческой улыбкой: «Я сказал ему: я знаю, что без работы никогда не останусь. Но не знаю, как он переживет свой позор, если могила в 11 не будет готова. Он меня понял, мне так кажется…»